Неточные совпадения
Ну, ладно, сапожник, а дальше что?
—
Ну, теперь будет лизаться, корова… — угрюмо говорил Гришка и показывал вид, что хочет оттолкнуть её от себя; но она уже знала, что он этого не сделает, и ещё ближе, ещё крепче жалась к нему.
— Будет скулить! Мне, может быть, в тысячу раз больнее, когда я тебя бью. Понимаешь?
Ну и помолчи. Вашей сестре дай волю, так вы и за горло.
— Что я с моим характером поделаю? Обижаю я тебя, — это верно. Знаю, что ты у меня одна душа…
ну, не всегда я это помню. Понимаешь, Мотря, иной раз глаза бы мои на тебя не смотрели! Вроде как бы объелся я тобой. И подступит мне в ту пору под сердце этакое зло — разорвал бы я тебя, да и себя заодно. И чем ты предо мной правее, тем мне больше бить тебя хочется…
—
Ну, — угрюмо и сконфуженно оправдывался Григорий, — разве можно в этом разе соображать, чем, по чему бить надо? Да и я не палач какой… не для удовольствия бью, а от тоски…
Ну, я и иду в трактир, потому что там весело.
—
Ну, будет уж, — сконфуженно говорил он. — Али я виноват? И ты тоже хороша… Вместо того, чтоб меня уговорить, — подзадориваешь. Зачем это тебе надобно?
—
Ну, полно, Мотря!
Ну, голубушка, а? Полно, прости уж! — Он гладил её волосы, целовал её и скрипел зубами от горечи, наполнявшей всё его существо.
— Ну-с, господа хозяева! — без пауз говорил студент, — помойку опрастывайте почаще, а то от неё идёт этот дух невкусный. Я вам, тётенька, посоветовал бы мыть её почаще. А у вас, дяденька, почему такой скучный вид? — обратился он к Орлову и тут же, схватив его за руку, стал щупать пульс.
— Так насчёт чистоты позаботьтесь сегодня же, хозяева. Тут рядом с вами стройка, каменщики вам на пятак сколько угодно извёстки дадут. А от выпивки нужно воздержаться, хозяин… Н-ну, пока до свиданья… Я ещё забегу к вам…
Ну-ка, нацеди мне рюмочку, — есть, что ли?
—
Ну, там кто их знает, может, и правда… от сырости черви ведь заводятся же. Ах ты, чёрт! Как их, этих козявок? Небылицы? Нет… На языке вертится слово, а не поймаю…
—
Ну… — начал было он, приготовляясь отступать. Но серое лицо гармониста странно задвигалось, губы, покрытые чёрным налетом, раскрылись, и он сказал своим беззвучным голосом...
— У вас, говорят, холера… Я говорю,
ну, так что? И у вас будет, — теперь уж она пойдёт чесать, как в слободке… Дык-он меня как ахнет по башке!..
—
Ну, где больной? — громко спрашивал он, искоса посматривая на публику, собравшуюся в уголке у ворот, — люди встретили его недоброжелательно.
Поезжай, Пётр! — командовал студент. — Я скоро приеду. Ну-с, господин Орлов, я прошу вас помочь мне уничтожить здесь заразу… Кстати, на случай, вы выучитесь, как это делать… Согласны?
— Н-ну? Ловко! Так вот что, братцы. — Студент присел на бочку, лежавшую на земле, и, покачиваясь на ней, стал говорить о необходимости для Орлова и Чижика хорошенько вымыться.
—
Ну, а как же со мной разделаться посоветовал он тебе? — продолжала Матрёна.
—
Ну, так как же? — спросил Григорий повышенным тоном.
— Я знаю, тебе хочется, чтобы я провалился хоть в тартарары.
Ну, ещё посмотрим, чья возьмёт… да! Я тоже могу сделать такой ход — ах ты мне!
— Неси, знай, чудак-человек! Что ты слов не понимаешь? Говорю: выправляется, —
ну, значит, шевелится. Эта необразованность твоя, смотри, до греха тебя может довести… Жив! Разве можно про мёртвый труп говорить такие речи? Это, брат, бунт… Понимаешь? Молчи, никому ни слова насчёт того, что они шевелятся, — они все так. А то свинья — борову, а боров — всему городу,
ну и бунт — живых хоронят! Придёт сюда народ и разнесёт нас вдребезги. И тебе будет на калачи. Понял? Сваливай налево.
—
Ну вот. Вон тут в ямке у меня бутылочка есть на всякий случай, айда-ка, проглотим несколько.
Божье дело. Вроде как на войне… ты про санитаров и сестёр милосердия слыхал? Я в турецкую кампанию насмотрелся на них. Под Ардаганом, под Карсом был.
Ну, а это, брат, чище нас, солдат, люди. Мы воюем, ружьё у нас есть, пули, штык; а они — безо всего под пулями, как в зелёном саду, гуляют. Наш, турка — берут и тащат на перевязочный. А вокруг них — ж-жи! ти-ю! фить!
На гармонике играешь, а меня в мертвецкую стащил! Ну-ка, пойдём со мной!
— Какой же ты, друже, санитар, если спишь на земле, да ещё и брюхом на неё лёг, а? А
ну ты простудишь себе брюхо, — ведь сляжешь на койку, да ещё, чего доброго, и помрёшь… Это, друже, не годится, — для спанья у тебя есть место в бараке. Тебе не сказали про это? Да ты и потный, и знобит тебя.
Ну-ка, иди, я тебе кое-чего дам.
—
Ну, а теперь иди спи! — И доктор начал переставлять по полу коридора свои длинные, тонкие ноги.
Надо нам человека от болезни отбить, вырвать его из её лап — понимаешь?
Ну, вот и давай стараться во всю силу победить болезнь. А пока — спи иди!
Иди на смертный бой! Ты сила, и я, Орлов, сила, —
ну, кто кого? Придушил бы я её и сам бы лёг… Крест надо мной в поле и надпись: «Григорий Андреев Орлов… Освободил Россию от холеры». Больше ничего не надо…
Жили в яме… Свету не видели, людей не знали. Выбрался из ямы и прозрел, — а до этого слепой был. Понимаю теперь, что жена, как-никак, первый в жизни друг. Потому люди — змеи, ежели правду сказать… Всё язву желают другому нанести… К примеру — Пронин, Васюков… Э,
ну их к… Молчок, Мотря!
— Почему не рожу, а? Ну-ка вспомни, сколько ты меня бил? Сколько пинков в бока мне насыпал?.. Сосчитай-ка! Как ты мучил, истязал меня?
— Ты вот что — ты не кобенься! Пользуйся, пока я смирный, — повышая голос, говорил Григорий. —
Ну, прощаешь?
— Ты вчера накричала на меня тут, налаяла…
ну, а я вот у тебя прощенья прошу. Понимай!
Ну, не-ет! А ты это видела?
— Ничего мне не надо! — задыхаясь, крикнула Матрёна. — Ты что? Убить пришёл?
Ну и убей.
— Так тошно! Ведь разве это жизнь?
Ну, скажем, холерные, — что они?
—
Ну… чорт вас всех возьми!.. Да и на кой дьявол вы нужны мне?
— Не лайтесь! — крикнул Гришка. —
Ну, шлюха проклятая, — ухожу я! Чай, не увидимся… а может, увидимся… это уж как я захочу! Но ежели увидимся — нехорошо тебе будет, так и знай!
— А вы меня не троньте… не заводите пружину сначала… развернулась она, никого не задела…
ну и ладно!
Думал я, сбросив с шеи Матрёшку: «Н-ну, Гриня, плавай свободно, якорь поднят!» Ан не тут-то было — фарватер мелок!