Неточные совпадения
Из арки улицы, как из трубы, светлыми ручьями радостно льются песни пастухов; без шляп, горбоносые и в своих плащах похожие
на огромных птиц, они идут играя, окруженные толпою детей с фонарями
на высоких древках, десятки огней качаются в воздухе, освещая маленькую круглую фигурку старика Паолино, ого серебряную голову, ясли в его
руках и в яслях, полных цветами, — розовое тело
Младенца, с улыбкою поднявшего вверх благословляющие ручки.
Из больших кусков пробки построены горы, пещеры, Вифлеем и причудливые замки
на вершинах гор; змеею вьется дорога по склонам;
на полянах — стада овец и коз; сверкают водопады из стекла; группы пастухов смотрят в небо, где пылает золотая звезда, летят ангелы, указывая одною
рукой на путеводную звезду, а другой — в пещеру, где приютились богоматерь, Иосиф и лежит
Младенец, подняв
руки в небеса.
Неточные совпадения
Это была пречистая дева с
младенцем на руках.
— И мне жаль, Борюшка. Я хотела сама съездить к нему — у него честная душа, он — как
младенец! Бог дал ему ученость, да остроты не дал… закопался в свои книги! У кого он там
на руках!.. Да вот что: если за ним нет присмотру, перевези его сюда — в старом доме пусто, кроме Вериной комнаты… Мы его там пока поместим… Я
на случай велела приготовить две комнаты.
Стихира
на 24 декабря: «Носиши Адамов зрак, во образе Божий сын всесовершеннейший, и хощеши
руками держатися,
рукою вся содержай силою Твоею, Чистая Всенепорочная провещаваше глаголющи: како Тя пеленами повию яко
младенца? како сосцами питаю Тя всяческая питающего? како Твоей паче ума нищете удивляюся? како Тя сына моего нареку, раба Твоя ныне сущи? пою, благословлю Тя, подающего миру велию милость».
Но когда я, в марте месяце, поднялся к нему наверх, чтобы посмотреть, как они там „заморозили“, по его словам, ребенка, и нечаянно усмехнулся над трупом его
младенца, потому что стал опять объяснять Сурикову, что он „сам виноват“, то у этого сморчка вдруг задрожали губы, и он, одною
рукой схватив меня за плечо, другою показал мне дверь и тихо, то есть чуть не шепотом, проговорил мне: „Ступайте-с!“ Я вышел, и мне это очень понравилось, понравилось тогда же, даже в ту самую минуту, как он меня выводил; но слова его долго производили
на меня потом, при воспоминании, тяжелое впечатление какой-то странной, презрительной к нему жалости, которой бы я вовсе не хотел ощущать.
— Он солгал. Я — не мастер давать насмешливые прозвища. Но если кто проповедует честь, то будь и сам честен — вот моя логика, и если неправильна, то все равно. Я хочу, чтоб было так, и будет так. И никто, никто не смей приходить судить меня ко мне в дом и считать меня за
младенца! Довольно, — вскричал он, махнув
на меня
рукой, чтоб я не продолжал. — А, наконец!