— Очень я люблю вас, Андрюша! — глубоко вздохнув, сказала мать, разглядывая его
худое лицо, смешно поросшее темными кустиками волос.
— Слышишь? — толкнув в бок голубоглазого мужика, тихонько спросил другой. Тот, не отвечая, поднял голову и снова взглянул в лицо матери. И другой мужик тоже посмотрел на нее — он был моложе первого, с темной редкой бородкой и пестрым от веснушек,
худым лицом. Потом оба они отодвинулись от крыльца в сторону.
Мать видела эту тоску в сухом блеске зеленых глаз женщины, на ее
худом лице, слышала в голосе. Ей захотелось утешить ее, приласкать.
Неточные совпадения
Являлись и еще люди из города, чаще других — высокая стройная барышня с огромными глазами на
худом, бледном
лице. Ее звали Сашенька. В ее походке и движениях было что-то мужское, она сердито хмурила густые темные брови, а когда говорила — тонкие ноздри ее прямого носа вздрагивали.
Он долго говорил ей что-то тихим, серьезным голосом. Она смотрела ему в
лицо и думала: «Он не сделает ничего
худого, он не может!»
— Над этим — не посмеешься! — медленно проговорил хохол. Мать ткнулась
лицом в подушку и беззвучно заплакала. Наутро Андрей показался матери ниже ростом и еще милее. А сын, как всегда,
худ, прям и молчалив. Раньше мать называла хохла Андрей Онисимович, а сегодня, не замечая, сказала ему...
Одни насмешливые и серьезные, другие веселые, сверкающие силой юности, третьи задумчиво тихие — все они имели в глазах матери что-то одинаково настойчивое, уверенное, и хотя у каждого было свое
лицо — для нее все
лица сливались в одно:
худое, спокойно решительное, ясное
лицо с глубоким взглядом темных глаз, ласковым и строгим, точно взгляд Христа на пути в Эммаус.
Мать взглянула в
лицо ему — один глаз Исая тускло смотрел в шапку, лежавшую между устало раскинутых ног, рот был изумленно полуоткрыт, его рыжая бородка торчала вбок.
Худое тело с острой головой и костлявым
лицом в веснушках стало еще меньше, сжатое смертью. Мать перекрестилась, вздохнув. Живой, он был противен ей, теперь будил тихую жалость.
Лицо ее стало еще более
худым и бледным, она не курила.
Мать испугалась его крика, она смотрела на него и видела, что
лицо Михаила резко изменилось —
похудело, борода стала неровной, под нею чувствовались кости скул.
Они смотрели в
лицо женщины,
худое, бледное; перед ними все ярче освещалось святое дело всех народов мира — бесконечная борьба за свободу.
Она отшатнулась от Людмилы, утомленная волнением, и села, тяжело дыша. Людмила тоже отошла, бесшумно, осторожно, точно боясь разрушить что-то. Она гибко двигалась по комнате, смотрела перед собой глубоким взглядом матовых глаз и стала как будто еще выше, прямее, тоньше.
Худое, строгое
лицо ее было сосредоточенно, и губы нервно сжаты. Тишина в комнате быстро успокоила мать; заметив настроение Людмилы, она спросила виновато и негромко...
Дарья Александровна, в кофточке и с пришпиленными на затылке косами уже редких, когда-то густых и прекрасных волос, с осунувшимся,
худым лицом и большими, выдававшимися от худобы лица, испуганными глазами, стояла среди разбросанных по комнате вещей пред открытою шифоньеркой, из которой она выбирала что-то.
Без дела сидели на нарах еще две женщины, одна лет сорока, с бледным
худым лицом, вероятно когда-то очень красивая, теперь худая и бледная.
Неточные совпадения
Он робко глянул на Авдотью Романовну: но и в этом надменном
лице было в эту минуту такое выражение признательности и дружества, такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного,
худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче, если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
Раскольников протеснился, по возможности, и увидал, наконец, предмет всей этой суеты и любопытства. На земле лежал только что раздавленный лошадьми человек, без чувств, по-видимому, очень
худо одетый, но в «благородном» платье, весь в крови. С
лица, с головы текла кровь;
лицо было все избито, ободрано, исковеркано. Видно было, что раздавили не на шутку.
Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный, старый бурнус и зеленый платок.
Лицо ее еще носило признаки болезни,
похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.
Теперь же Савва дьяконом // Смотрел, а у Григория //
Лицо худое, бледное // И волос тонкий, вьющийся, // С оттенком красноты.
Но я
худой живописец; или если бы я мог в чертах
лица читать внутренности человека с Лаватеровою проницательностию, то бы и тогда картина асессоровой семьи была примечания достойна.