Неточные совпадения
Ей вдруг стало трудно дышать. Широко открыв глаза, она смотрела на сына, он казался ей чуждым. У него был другой голос — ниже,
гуще и звучнее. Он щипал пальцами тонкие, пушистые усы и странно, исподлобья смотрел куда-то
в угол. Ей стало страшно за сына и жалко его.
Был конец ноября. Днем на мерзлую землю выпал сухой мелкий снег, и теперь было слышно, как он скрипит под ногами уходившего сына. К стеклам окна неподвижно прислонилась
густая тьма, враждебно подстерегая что-то. Мать, упираясь руками
в лавку, сидела и, глядя на дверь, ждала…
Дверь отворили. Сначала
в комнату всунулась голова
в большой мохнатой шапке, потом, согнувшись, медленно пролезло длинное тело, выпрямилось, не торопясь подняло правую руку и, шумно вздохнув,
густым, грудным голосом сказало...
Являлись и еще люди из города, чаще других — высокая стройная барышня с огромными глазами на худом, бледном лице. Ее звали Сашенька.
В ее походке и движениях было что-то мужское, она сердито хмурила
густые темные брови, а когда говорила — тонкие ноздри ее прямого носа вздрагивали.
Он пошел домой грустный, усталый. Сзади него шли мать и Сизов, а рядом шагал Рыбин и
гудел в ухо...
Медленно прошел день, бессонная ночь и еще более медленно другой день. Она ждала кого-то, но никто не являлся. Наступил вечер. И — ночь. Вздыхал и шаркал по стене холодный дождь,
в трубе
гудело, под полом возилось что-то. С крыши капала вода, и унылый звук ее падения странно сливался со стуком часов. Казалось, весь дом тихо качается, и все вокруг было ненужным, омертвело
в тоске…
Второй гудок закричал тише, не так уверенно, с дрожью
в звуке,
густом и влажном. Матери показалось, что сегодня он кричит дольше, чем всегда.
Мать с горячей улыбкой на губах шла сзади Мазина и через голову его смотрела на сына и на знамя. Вокруг нее мелькали радостные лица, разноцветные глаза — впереди всех шел ее сын и Андрей. Она слышала их голоса — мягкий и влажный голос Андрея дружно сливался
в один звук с голосом сына ее,
густым и басовитым.
Сердце матери забилось слишком сильно, и она начала отставать. Ее быстро оттолкнули
в сторону, притиснули к забору, и мимо нее, колыхаясь, потекла
густая волна людей — их было много, и это радовало ее.
А сбоку и немного сзади него тяжело шел рослый бритый человек, с толстыми седыми усами,
в длинном сером пальто на красной подкладке и с желтыми лампасами на широких штанах. Он тоже, как хохол, держал руки за спиной, высоко поднял
густые седые брови и смотрел на Павла.
Все кружилось, качалось, вздрагивало.
В воздухе стоял
густой тревожный шум, подобный матовому шуму телеграфных проволок. Офицер отскочил, раздраженно визжа...
Мать видела
в десятке шагов от себя снова
густую толпу людей. Они рычали, ворчали, свистели и, медленно отступая
в глубь улицы, разливались во дворы.
Она проснулась, охваченная дрожью. Как будто чья-то шершавая, тяжелая рука схватила сердце ее и, зло играя, тихонько жмет его. Настойчиво
гудел призыв на работу, она определила, что это уже второй.
В комнате беспорядочно валялись книги, одежда, — все было сдвинуто, разворочено, пол затоптан.
Николай Иванович жил на окраине города,
в пустынной улице,
в маленьком зеленом флигеле, пристроенном к двухэтажному, распухшему от старости, темному дому. Перед флигелем был
густой палисадник, и
в окна трех комнат квартиры ласково заглядывали ветви сиреней, акаций, серебряные листья молодых тополей.
В комнатах было тихо, чисто, на полу безмолвно дрожали узорчатые тени, по стенам тянулись полки, тесно уставленные книгами, и висели портреты каких-то строгих людей.
Отворились ворота, на улицу вынесли крышку гроба с венками
в красных лентах. Люди дружно сняли шляпы — точно стая черных птиц взлетела над их головами. Высокий полицейский офицер с
густыми черными усами на красном лице быстро шел
в толпу, за ним, бесцеремонно расталкивая людей, шагали солдаты, громко стуча тяжелыми сапогами по камням. Офицер сказал сиплым, командующим голосом...
Мелькали трости, обломки оград,
в дикой пляске кружились крики сцепившихся людей, возвышалось бледное лицо молодого человека, — над бурей злобного раздражения
гудел его крепкий голос...
Толпа покачнулась,
загудела. Мать
в бессильной тоске опустила голову. И снова раздался голос Рыбина...
Она говорила с усмешкой
в глазах и порой точно вдруг перекусывала свою речь, как нитку. Мужики молчали. Ветер гладил стекла окон, шуршал соломой по крыше, тихонько
гудел в трубе. Выла собака. И неохотно, изредка
в окно стучали капли дождя. Огонь
в лампе дрогнул, потускнел, но через секунду снова разгорелся ровно и ярко.
В ушах у нее
гудело, доносились громкие крики — вот над стеной явилась третья голова.
Дома они сели на диван, плотно прижавшись друг к другу, и мать, отдыхая
в тишине, снова заговорила о поездке Саши к Павлу. Задумчиво приподняв
густые брови, девушка смотрела вдаль большими мечтающими глазами, по ее бледному лицу разлилось спокойное созерцание.
Ее толкали
в шею, спину, били по плечам, по голове, все закружилось, завертелось темным вихрем
в криках, вое, свисте, что-то
густое, оглушающее лезло
в уши, набивалось
в горло, душило, пол проваливался под ее ногами, колебался, ноги гнулись, тело вздрагивало
в ожогах боли, отяжелело и качалось, бессильное. Но глаза ее не угасали и видели много других глаз — они горели знакомым ей смелым, острым огнем, — родным ее сердцу огнем.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, //
В густой грязи погружена. // Все домы на аршин загрязнут, // Лишь на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.