Неточные совпадения
Мать, зорко следя за ним, видела, что смуглое лицо сына становится острее, глаза смотрят
все более серьезно и губы его сжались странно строго.
Но росла ее тревога. Не становясь от времени яснее, она
все более остро щекотала сердце предчувствием чего-то необычного. Порою у матери являлось недовольство сыном, она думала: «
Все люди — как люди, а он — как монах. Уж очень строг. Не по годам это…»
Она это знала.
Все, что говорил сын о женской жизни, — была горькая знакомая правда, и в груди у нее тихо трепетал клубок ощущений,
все более согревавший ее незнакомой лаской.
Резкие слова и суровый напев ее не нравились матери, но за словами и напевом было нечто большее, оно заглушало звук и слово своею силой и будило в сердце предчувствие чего-то необъятного для мысли. Это нечто она видела на лицах, в глазах молодежи, она чувствовала в их грудях и, поддаваясь силе песни, не умещавшейся в словах и звуках, всегда слушала ее с особенным вниманием, с тревогой
более глубокой, чем
все другие песни.
Почти каждый вечер после работы у Павла сидел кто-нибудь из товарищей, и они читали, что-то выписывали из книг, озабоченные, не успевшие умыться. Ужинали и пили чай с книжками в руках, и
все более непонятны для матери были их речи.
Серый маленький дом Власовых
все более и
более притягивал внимание слободки. В этом внимании было много подозрительной осторожности и бессознательной вражды, но зарождалось и доверчивое любопытство. Иногда приходил какой-то человек и, осторожно оглядываясь, говорил Павлу...
Медленно прошел день, бессонная ночь и еще
более медленно другой день. Она ждала кого-то, но никто не являлся. Наступил вечер. И — ночь. Вздыхал и шаркал по стене холодный дождь, в трубе гудело, под полом возилось что-то. С крыши капала вода, и унылый звук ее падения странно сливался со стуком часов. Казалось,
весь дом тихо качается, и
все вокруг было ненужным, омертвело в тоске…
Часто прибегала Саша, всегда нахмуренная, всегда торопливая и почему-то
все более угловатая, резкая.
День становился
все более ясным, облака уходили, гонимые ветром. Мать собирала посуду для чая и, покачивая головой, думала о том, как
все странно: шутят они оба, улыбаются в это утро, а в полдень ждет их — кто знает — что? И ей самой почему-то спокойно, почти радостно.
Раскрытый ворот пропитанной дегтем, когда-то красной, рубахи обнажал сухие ключицы, густую черную шерсть на груди, и во
всей фигуре теперь было еще
более мрачного, траурного.
— Наступит день, когда рабочие
всех стран поднимут головы и твердо скажут — довольно! Мы не хотим
более этой жизни! — уверенно звучал голос Софьи. — Тогда рухнет призрачная сила сильных своей жадностью; уйдет земля из-под ног их и не на что будет опереться им…
И
все более он нравился ей.
Она редко понимала смысл его слов, но чувство спокойной веры, оживлявшее их, становилось
все более доступно для нее.
Его голос, неуверенный и несильный, неконченное лицо и светлые, открытые глаза
все более успокаивали мать. Место тревоги и уныния в груди ее постепенно занималось едкой, колющей жалостью к Рыбину. Не удерживаясь, со злобой, внезапной и горькой, она воскликнула подавленно...
С неумолимой, упорной настойчивостью память выдвигала перед глазами матери сцену истязания Рыбина, образ его гасил в ее голове
все мысли, боль и обида за человека заслоняли
все чувства, она уже не могла думать о чемодане и ни о чем
более. Из глаз ее безудержно текли слезы, а лицо было угрюмо и голос не вздрагивал, когда она говорила хозяину избы...
Усталая, она замолчала, оглянулась. В грудь ей спокойно легла уверенность, что ее слова не пропадут бесполезно. Мужики смотрели на нее, ожидая еще чего-то. Петр сложил руки на груди, прищурил глаза, и на пестром лице его дрожала улыбка. Степан, облокотясь одной рукой на стол,
весь подался вперед, вытянул шею и как бы
все еще слушал. Тень лежала на лице его, и от этого оно казалось
более законченным. Его жена, сидя рядом с матерью, согнулась, положив локти на колена, и смотрела под ноги себе.
Теперь она забыла эти дни, а чувство, вызываемое ими, расширилось, стало
более светлым и радостным, глубже вросло в душу и, живое, разгоралось
все ярче.
На улице с нею здоровались слободские знакомые, она молча кланялась, пробираясь сквозь угрюмую толпу. В коридорах суда и в зале ее встретили родственники подсудимых и тоже что-то говорили пониженными голосами. Слова казались ей ненужными, она не понимала их.
Все люди были охвачены одним и тем же скорбным чувством — это передавалось матери и еще
более угнетало ее.
Собственность требует слишком много напряжения для своей защиты, и, в сущности,
все вы, наши владыки,
более рабы, чем мы, — вы порабощены духовно, мы — только физически.
Букин угрюмо опустился на скамью. Было огромное, важное в его темных словах, было что-то грустно укоряющее и наивное. Это почувствовалось
всеми, и даже судьи прислушивались, как будто ожидая, не раздастся ли эхо,
более ясное, чем эти слова. И на скамьях для публики
все замерло, только тихий плач колебался в воздухе. Потом прокурор, пожав плечами, усмехнулся, предводитель дворянства гулко кашлянул, и снова постепенно родились шепоты, возбужденно извиваясь по залу.
А мать неотрывно смотрела на судей и видела — они
все более возбуждались, разговаривая друг с другом невнятными голосами.
Видя, что хохол говорит со
всеми, понимая, что ему нужна ласка
более, чем Павлу, она заговорила с ним...
— Люди гораздо
более глупы, чем злы. Они умеют видеть только то, что близко к ним, что можно взять сейчас. А
все близкое — дешево, дорого — далекое. Ведь, в сущности,
всем было бы выгодно и приятно, если бы жизнь стала иной,
более легкой, люди —
более разумными. Но для этого сейчас же необходимо побеспокоить себя…
Чувствуя, что они уступят силе ее желания, стремясь скорее побудить их к этому, она говорила
все более настойчиво. И они уступили.
—
Все так, так! Но — не будем больше говорить об этом. Пусть оно останется таким, как сказалось. — И
более спокойно продолжала: — Вам уже скоро ехать надо, — далеко ведь!
Толпа замолчала и росла, становясь
все более плотной, слитно окружая женщину кольцом живого тела.
Неточные совпадения
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что
все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит
более тебя, // Пусть пишет далее меня».
В продолжение
всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он
все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки, смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора —
все это навело на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать
более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Вы
всё имеете, — прервал Манилов с такою же приятною улыбкою, —
всё имеете, даже еще
более.
У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак; другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует
все глубокие места в ней; третий мастер лихо пообедать; четвертый сыграть роль хоть одним вершком повыше той, которая ему назначена; пятый, с желанием
более ограниченным, спит и грезит о том, как бы пройтиться на гулянье с флигель-адъютантом, напоказ своим приятелям, знакомым и даже незнакомым; шестой уже одарен такою рукою, которая чувствует желание сверхъестественное заломить угол какому-нибудь бубновому тузу или двойке, тогда как рука седьмого так и лезет произвести где-нибудь порядок, подобраться поближе к личности станционного смотрителя или ямщиков, — словом, у всякого есть свое, но у Манилова ничего не было.
Уже сукна купил он себе такого, какого не носила
вся губерния, и с этих пор стал держаться
более коричневых и красноватых цветов с искрою; уже приобрел он отличную пару и сам держал одну вожжу, заставляя пристяжную виться кольцом; уже завел он обычай вытираться губкой, намоченной в воде, смешанной с одеколоном; уже покупал он весьма недешево какое-то мыло для сообщения гладкости коже, уже…