— Теперешний человек особой цены для меня не имеет, да и для тебя, наверно, тоже, так что если он слов испугается и отойдёт —
с богом! Нам — что потвёрже, пожиловатей. Для того дела, которое затеяно жизнью, — как выходит по всем книгам и по нашему разумению — самой вселенской хозяйкою жизнью, так? Ну, для этого дела нужны люди крепкие, стойкие, железных костей люди — верно?
Неточные совпадения
— Дядя Пётр — человек крепко обиженный и вообще он — хороший старик, ей-богу! А что со стражником дружит — так он же его
с малых лет знает, грамоте учил. Нет, Алёша, ты вот что пойми — это и есть начало…
— Вообще! Как все: против начальства… да и насчёт
бога слабее стал. Когда я жил у брата, у Лядова, — знаешь? — он туда часто приходил. Придёт и сейчас спорить: всё, говорит, неправильно. А теперь я живу у Кузьмы Астахова — поругался
с братом, — а он, Пётр Васильнч, к Астахову не ходит, тоже поругался. Не знаю, как он теперь…
— Вот это так! Это, брат, хорошо-о! Ежели бабы
с нами будут, я те скажу — до удивительных делов можем мы дожить! Ей же
богу, а?
Нам казалось, что у него была
с богом некая тёмная распря, видимо, мало понятная и самому старику.
Говоря о
боге, он всегда как бы требовал возражений наших, но сначала никому из нас не хотелось спорить
с ним по этому вопросу, и, не встречая наших возражений, он всегда почти сам же срывался на противоречия себе.
— Это есть вера денежная, вся она на семишниках держится, сёдни свеча, да завтра свеча, ан поглядишь и рубаха
с плеча — дорогая вера! У татар много дешевле, мулла поборами
с крестьян не занимается, чистый человек. А у нас: родился — плати, женился — плати, помер — тащи трёшницу! Конечно, для
бога ничего не должно жалеть, и я не о том говорю, а только про то, что
бог — он сыт, а мужики — голодны!
— А ты
с богом дружно живёшь? — спустя голову, спрашивает Ваня.
Расслоилась она, словно напоказ: Астахов со Скорняковым — первые люди,
с ними рядом Лядов, брат стражника, — наша чёрная сотня, люди сытые, но обеспокоенные за богатство своё: за свой горшок щей они хоть против
бога; за ними, сверху вниз идя, — степенное крестьянство, работяги и авосьники, ломают хребты над высосанной и неродимой землёй, и всё ещё говорят...
Бог же господь низринут
с небес и лишён бессмертия и распят бысть под именем Исуса Христа.
— Я тоже там был у них, обедал и потом долго сидел, ладно, что вовремя ушёл. Он там
с Фёдором и Лидией насчёт
бога, конечно, сцепился — интересно говорил, я тебе скажу!
Городничий. Не погуби! Теперь: не погуби! а прежде что? Я бы вас… (Махнув рукой.)Ну, да бог простит! полно! Я не памятозлобен; только теперь смотри держи ухо востро! Я выдаю дочку не за какого-нибудь простого дворянина: чтоб поздравление было… понимаешь? не то, чтоб отбояриться каким-нибудь балычком или головою сахару… Ну, ступай
с богом!
Неточные совпадения
Осип. Да так.
Бог с ними со всеми! Погуляли здесь два денька — ну и довольно. Что
с ними долго связываться? Плюньте на них! не ровен час, какой-нибудь другой наедет… ей-богу, Иван Александрович! А лошади тут славные — так бы закатили!..
Анна Андреевна. Пустяки, совершенные пустяки! Я никогда не была червонная дама. (Поспешно уходит вместе
с Марьей Антоновной и говорит за сценою.)Этакое вдруг вообразится! червонная дама!
Бог знает что такое!
Почтмейстер. Сам не знаю, неестественная сила побудила. Призвал было уже курьера,
с тем чтобы отправить его
с эштафетой, — но любопытство такое одолело, какого еще никогда не чувствовал. Не могу, не могу! слышу, что не могу! тянет, так вот и тянет! В одном ухе так вот и слышу: «Эй, не распечатывай! пропадешь, как курица»; а в другом словно бес какой шепчет: «Распечатай, распечатай, распечатай!» И как придавил сургуч — по жилам огонь, а распечатал — мороз, ей-богу мороз. И руки дрожат, и все помутилось.
Говорят, что я им солоно пришелся, а я, вот ей-богу, если и взял
с иного, то, право, без всякой ненависти.