В пекарне стало тихо. Коптила лампа, изредка потрескивала заслонка печи, и корки испеченного хлеба на полках тоже трещали. На улице, против наших окон, разговаривали ночные сторожа. И еще какой-то странный звук порой доходил до слуха с улицы — не то где-то скрипела вывеска, не то кто-то стонал.
Для меня составляет муку пробыть в ней десять — пятнадцать минут: в комнате нет воздуха, нет в буквальном смысле — лампа, как следует заправленная и пущенная, чадит и коптит, не находя кислорода; иначе, как слабо, ее пускать нельзя; тяжелый и влажный, как будто липкий воздух полон кислым запахом детских испражнений, махорки и керосина.
Помню: сидим мы все в тесной избе; папиросы мои давно вышли, курим мы махорку из трубок, волнами ходит синий, едкий дым, керосинка на столе коптит и чадит. Мы еще и еще выпиваем и поем песни. По соломенной крыше шуршит дождь, за лесом вспыхивают синие молнии, в оконце тянет влажностью. На печи сидит лесникова старуха и усталыми глазами смотрит Мимо нас.
В пещерах археологи и историки не раз находили наскальную живопись времён палеолита, которая свидетельствовала о том, что уже в те времена люди умели коптить мясо.
Изредка проявляет норовистость, но в основном тихо и постоянно коптит небо.
Историки засвидетельствовали, что иудеи первыми стали коптить рыбу и птицу.
В пещерах археологи и историки не раз находили наскальную живопись времён палеолита, которая свидетельствовала о том, что уже в те времена люди умели коптить мясо.