Неточные совпадения
Титов
с женой ходили перед
богом спустя головы, как стреноженные лошади, и будто прятали в покорной робости своей некий грех, тяжелейший воровства. Руки Титова не нравились мне — он всё прятал их и этим наводил на мысли нехорошие — может, его руки человека задушили, может, в крови они?
Жаловаться на людей — не мог, не допускал себя до этого, то ли от гордости, то ли потому, что хоть и был я глуп человек, а фарисеем — не был. Встану на колени перед знамением Абалацкой богородицы, гляжу на лик её и на ручки, к небесам подъятые, — огонёк в лампаде моей мелькает, тихая тень гладит икону, а на сердце мне эта тень холодом ложится, и встаёт между мною и
богом нечто невидимое, неощутимое, угнетая меня. Потерял я радость молитвы, опечалился и даже
с Ольгой неладен стал.
Так низвёл я господа
с высоты неизречённых красот его на должность защитника малых делишек моих, а
бога унизив, и сам опустился до ничтожества.
Вспыхнуло сердце у меня, вижу
бога врагом себе, будь камень в руке у меня — метнул бы его в небо. Гляжу, как воровской мой труд дымом и пеплом по земле идёт, сам весь пылаю вместе
с ним и говорю...
Ходим в церковь
с женой, встанем рядом в уголок и дружно молимся. Молитвы мои благодарные обращал я
богу с похвалой ему, но и
с гордостью — такое было чувство у меня, словно одолел я силу божию, против воли его заставил
бога наделить меня счастьем; уступил он мне, а я его и похваливаю: хорошо, мол, ты, господи, сделал, справедливо, как и следовало!
Ожёг! Понимаю я, что напакостить мне — легко для него: знакомства он имеет большие, везде ему почёт, и попаду я в солдаты, как в воду камень. Дочери своей он не пожалеет, — у него тоже большая игра
с богом была.
И начал он мне угрожать гневом божиим и местью его, — начал говорить тихим голосом; говорит и весь вздрагивает, ряса словно ручьями течёт
с него и дымом зелёным вьется. Встаёт господь предо мною грозен и суров, ликом — тёмен, сердцем — гневен, милосердием скуп и жестокостью подобен иегове,
богу древлему.
— Да, — говорит, — да ведь вы
с ним точно на кулачки драться собрались, разве это можно? А что жизнь тяжела людям — верно! Я тоже иногда думаю — почему? Знаете, что я скажу вам? Здесь недалеко монастырь женский, и в нём отшельница, очень мудрая старушка! Хорошо она о
боге говорит — сходили бы вы к ней!
— Что вы, — говорит, —
бог с вами!
При мне, за два года жизни в обители, одиннадцать человек сбежало;
с месяц-два проживут и — давай
бог ноги!
— Провожу его, отдохну там
с неделю, да опять на Кавказ! И тебе, Матвей,
с нами бы шагать — в движении скорее найдёшь, что тебе надо. Или потеряешь… и то хорошо! Из земли
бога не выкопать!
— Ты там споришь… Зачем же спорить…
Богу надо покорно служить. Что
с ним спорить,
с богом-то,
бога надо просто любить.
Далеко они от
бога: пьют, дерутся, воруют и всяко грешат, но ведь им неведомы пути его, и двигаться к правде нет сил, нет времени у них, — каждый привязан к земле своей и прикован к дому своему крепкой цепью страха перед голодом; что спросить
с них?
«
Бог есть сон твоей души», — повторяю я про себя, но спорить
с этим нужды не чувствую — лёгкая мысль.
Тут — человек
бога с лекарем спутал, — нестерпимо противно мне. Зажал уши пальцами.
Множество я видел таких людей. Ночами они ползают перед
богом своим, а днём безжалостно ходят по грудям людей. Низвели
бога на должность укрывателя мерзостей своих, подкупают его и торгуются
с ним...
А я и при жене как вдовый жил: четыре года хворала жена-то у меня,
с печи не слезая; умерла — так я даже перекрестился… слава
богу — свободен!
Мутно текут потоки горя по всем дорогам земли, и
с великим ужасом вижу я, что нет места
богу в этом хаосе разобщения всех со всеми; негде проявиться силе его, не на что опереться стопам, — изъеденная червями горя и страха, злобы и отчаяния, жадности и бесстыдства — рассыпается жизнь во прах, разрушаются люди, отъединённые друг от друга и обессиленные одиночеством.
Тоскливо
с ними: пьют они, ругаются между собою зря, поют заунывные песни, горят в работе день и ночь, а хозяева греют свой жир около них. В пекарне тесно, грязно, спят люди, как собаки; водка да разврат — вся радость для них. Заговорю я о неустройстве жизни — ничего, слушают, грустят, соглашаются; скажу:
бога, — мол, — надо нам искать! — вздыхают они, но — непрочно пристают к ним мои слова. Иногда вдруг начнут издеваться надо мной, непонятно почему. А издеваются зло.
Спутались в усталой голове сон и явь, понимаю я, что эта встреча — роковой для меня поворот. Стариковы слова о
боге, сыне духа народного, беспокоят меня, не могу помириться
с ними, не знаю духа иного, кроме живущего во мне. И обыскиваю в памяти моей всех людей, кого знал; ошариваю их, вспоминая речи их: поговорок много, а мыслями бедно. А
с другой стороны вижу тёмную каторгу жизни — неизбывный труд хлеба ради, голодные зимы, безысходную тоску пустых дней и всякое унижение человека, оплевание его души.
— Зато, — продолжает он, — у Мишки на двоих разума! Начётчик! Ты погоди — он себя развернёт! Его заводский поп ересиархом назвал. Жаль,
с богом у него путаница в голове! Это — от матери. Сестра моя знаменитая была женщина по божественной части, из православия в раскол ушла, а из раскола её — вышибли.
Вопрос о
боге был постоянною причиной споров Михайлы
с дядей своим. Как только Михайла скажет «
бог» — дядя Пётр сердится.
Во время жизни
с Михайлой думы мои о месте господа среди людей завяли, лишились силы, выпало из них былое упрямство, вытесненное множеством других дум. И на место вопроса: где
бог? — встал другой: кто я и зачем? Для того, чтобы
бога искать?
Вспоминаю былое единение
с богом в молитвах моих: хорошо было, когда я исчезал из памяти своей, переставал быть! Но в слиянии
с людьми не уходил и от себя, но как бы вырастал, возвышался над собою, и увеличивалась сила духа моего во много раз. И тут было самозабвение, но оно не уничтожало меня, а лишь гасило горькие мысли мои и тревогу за моё одиночество.
Народ на заводе — по недугу мне: всё этакие резкие люди, смелые, и хотя матерщинники, похабники и часто пьяницы, но свободный, бесстрашный народ. Не похож он на странников и холопов земли, которые обижали меня своей робостью, растерянной душой, безнадёжной печалью, мелкой жуликоватостью в делах
с богом и промеж себя.
Верно он говорит: чужда мне была книга в то время. Привыкший к церковному писанию, светскую мысль понимал я
с великим трудом, — живое слово давало мне больше, чем печатное. Те же мысли, которые я понимал из книг, — ложились поверх души и быстро исчезали, таяли в огне её. Не отвечали они на главный мой вопрос: каким законам подчиняется
бог, чего ради, создав по образу и подобию своему, унижает меня вопреки воле моей, коя есть его же воля?
Познакомился я там
с великолепными людьми; один из них, Яша Владыкин, студент из духовного звания, и теперь мой крепкий друг и на всю жизнь таким будет! В
бога не веруя, церковную музыку любит он до слёз: играет на фисгармонии псалмы и плачет, милейший чудак.