Аккуратно уложил всё в яму, зарыл, заровнял её, набросал сверху хвороста,
сел на землю и говорит, видя, что я собираюсь идти...
Неточные совпадения
И это верно — нехорош был поп
на своём месте: лицо курносое, чёрное, словно порохом опалено, рот широкий, беззубый, борода трёпаная, волосом — жидок, со лба — лысина, руки длинные. Голос имел хриплый и задыхался, будто не по силе ношу нёс. Жаден был и всегда сердит, потому — многосемейный, а
село бедное, зе́мли у крестьян плохие, промыслов нет никаких.
Погасла милая душа его, и сразу стало для меня темно и холодно. Когда его хоронили, хворый я лежал и не мог проводить
на погост дорогого человека, а встал
на ноги — первым делом пошёл
на могилу к нему,
сел там — и даже плакать не мог в тоске. Звенит в памяти голос его, оживают речи, а человека, который бы ласковую руку
на голову мне положил, больше нет
на земле. Всё стало чужое, далёкое… Закрыл глаза, сижу. Вдруг — поднимает меня кто-то: взял за руку и поднимает. Гляжу — Титов.
В пристройке, где он дал мне место,
сел я
на кровать свою и застыл в страхе и тоске. Чувствую себя как бы отравленным, ослаб весь и дрожу. Не знаю, что думать; не могу понять, откуда явилась эта мысль, что он — отец мой, — чужая мне мысль, ненужная. Вспоминаю его слова о душе — душа из крови возникает; о человеке — случайность он
на земле. Всё это явное еретичество! Вижу его искажённое лицо при вопросе моём. Развернул книгу, рассказывается в ней о каком-то французском кавалере, о дамах… Зачем это мне?
— Цыц! — кричит, — мышь амбарная! И впрямь, видно, есть в тебе гнилая эта барская кровь. Подкидыш ты народный! Понимаешь ли — о ком говоришь? Вот вы все так, гордионы, дармоеды и грабители
земли, не знаете,
на кого лаете, паршивые псы! Обожрали, ограбили людей,
сели на них верхом, да и ругаете: не прытко вас везут!
— Но это вас от людей не отличает, вы ошибаетесь, — говорит Михаила. — Все так думают. Оттого и бессильна, оттого и уродлива жизнь. Каждый старается отойти от жизни вбок, выкопать в
земле свою норку и из неё одиноко рассматривать мир; из норы жизнь кажется низкой, ничтожной; видеть её такою — выгодно уединённому! Это я говорю про тех людей, которые почему-нибудь не в силах
сесть верхом
на ближнего и подъехать
на спине его туда, где вкуснее кормят.
Сел я
на землю, а сам говорю...
Когда мы
сели на землю и, воображая, что плывем на рыбную ловлю, изо всех сил начали грести, Володя сидел сложа руки и в позе, не имеющей ничего схожего с позой рыболова.
Он опять прикорнул перед огнем.
Садясь на землю, уронил он руку на мохнатый затылок одной из собак, и долго не поворачивало головы обрадованное животное, с признательной гордостью посматривая сбоку на Павлушу.
Неточные совпадения
— Садись-ка ты, дядя Митяй,
на пристяжную, а
на коренную пусть
сядет дядя Миняй!» Дядя Миняй, широкоплечий мужик с черною, как уголь, бородою и брюхом, похожим
на тот исполинский самовар, в котором варится сбитень для всего прозябнувшего рынка, с охотою
сел на коренного, который чуть не пригнулся под ним до
земли.
Печорин
сел верхом; я поднял ее с
земли и кое-как посадил к нему
на седло; он обхватил ее рукой, и мы поехали назад.
— Чего дрыхнешь! — вскричала она, с отвращением смотря
на него. Он приподнялся и
сел, но ничего не сказал ей и глядел в
землю.
Кому назначено-с, не миновать судьбы: // Молчалин
на́ лошадь
садился, ногу в стремя, // А лошадь
на дыбы, // Он об
землю и прямо в темя.
Не ветры веют буйные, // Не мать-земля колышется — // Шумит, поет, ругается, // Качается, валяется, // Дерется и целуется // У праздника народ! // Крестьянам показалося, // Как вышли
на пригорочек, // Что все
село шатается, // Что даже церковь старую // С высокой колокольнею // Шатнуло раз-другой! — // Тут трезвому, что голому, // Неловко… Наши странники // Прошлись еще по площади // И к вечеру покинули // Бурливое
село…