И это верно — нехорош был поп на своём месте: лицо курносое, чёрное, словно порохом опалено, рот широкий, беззубый, борода трёпаная, волосом — жидок, со лба — лысина, руки длинные. Голос имел хриплый и задыхался, будто
не по силе ношу нёс. Жаден был и всегда сердит, потому — многосемейный, а село бедное, зе́мли у крестьян плохие, промыслов нет никаких.
Неточные совпадения
— Почто, — мол, —
не поддержишь
силою твоею падение моё; почто возложил на меня испытание
не по разуму мне, али
не видишь, господи, погибает душа моя?
И началось для меня время безумное и бессмысленное, —
не могу головы своей вверх поднять, тоже как бы брошен на землю гневною рукой и без
сил распростёрся на земле. Болит душа обидой на бога, взгляну на образа и отойду прочь скорее: спорить я хочу, а
не каяться. Знаю, что
по закону должен смиренно покаяние принесть, должен сказать...
И всё это —
не то, что тлеет в душе моей, тлеет и нестерпимо жжёт её. Спать
не могу, ничего
не делаю,
по ночам тени какие-то душат меня, Ольгу вижу, жутко мне, и нет
сил жить.
— Иов, — говорю, — меня
не касается! Я на его месте сказал бы господу:
не пугай, но ответь ясно — где пути к тебе? Ибо аз есмь сын
силы твоея и создан тобою
по подобию твоему, —
не унижай себя, отталкивая дитя твоё!
Многие, — как и я, — ищут бога и
не знают уже, куда идти; рассеяли всю душу на путях исканий своих и уже ходят только потому, что
не имеют
сил остановить себя; носятся, как перья луковиц
по ветру, лёгкие и бесполезные.
Мутно текут потоки горя
по всем дорогам земли, и с великим ужасом вижу я, что нет места богу в этом хаосе разобщения всех со всеми; негде проявиться
силе его,
не на что опереться стопам, — изъеденная червями горя и страха, злобы и отчаяния, жадности и бесстыдства — рассыпается жизнь во прах, разрушаются люди, отъединённые друг от друга и обессиленные одиночеством.
Первый раз в Христине увидал я человека, который
не носит страха в своей душе и готов бороться за себя всей
силой. Но тогда
не оценил этой черты
по великой цене её.
—
Не считаю вас способным жить
по плану,
не ясному вам; вижу, что ещё
не возникло в духе вашем сознание связи его с духом рабочего народа. Вы для меня уже и теперь отточенная трением жизни, выдвинутая вперёд мысль народа, но сами вы
не так смотрите на себя; вам ещё кажется, что вы — герой, готовый милостиво подать, от избытка
сил, помощь бессильному. Вы нечто особенное, для самого себя существующее; вы для себя — начало и конец, а
не продолжение прекрасного и великого бесконечного!
— Века ходит народ
по земле туда и сюда, ищет места, где бы мог свободно приложить
силу свою для строения справедливой жизни; века ходите
по земле вы, законные хозяева её, — отчего? Кто
не даёт места народу, царю земли, на троне его, кто развенчал народ, согнал его с престола и гонит из края в край, творца всех трудов, прекрасного садовника, возрастившего все красоты земли?
Подходят снизу люди; лица их покрыты пылью, ручьи пота текут
по щекам; дышат тяжко, смотрят странно, как бы
не видя ничего, и толкаются, пошатываясь на ногах. Жалко их, жалко
силу веры, распылённую в воздухе.
Это ночное мытье производилось самою Катериной Ивановной, собственноручно, по крайней мере два раза в неделю, а иногда и чаще, ибо дошли до того, что переменного белья уже совсем почти не было, и было у каждого члена семейства по одному только экземпляру, а Катерина Ивановна не могла выносить нечистоты и лучше соглашалась мучить себя по ночам и
не по силам, когда все спят, чтоб успеть к утру просушить мокрое белье на протянутой веревке и подать чистое, чем видеть грязь в доме.
— Я теперь уже не тот заносчивый мальчик, каким я сюда приехал, — продолжал Аркадий, — недаром же мне и минул двадцать третий год; я по-прежнему желаю быть полезным, желаю посвятить все мои силы истине; но я уже не там ищу свои идеалы, где искал их прежде; они представляются мне… гораздо ближе. До сих пор я не понимал себя, я задавал себе задачи, которые мне
не по силам… Глаза мои недавно раскрылись благодаря одному чувству… Я выражаюсь не совсем ясно, но я надеюсь, что вы меня поймете…
Выскочил на полянку большой русак, стал охорашиваться. Старая сова посмотрела на русака и села на сук, а молодая сова говорит: «Что ж ты зайца не ловишь?» Старая говорит: «
Не по силам — велик русак: ты в него вцепишься, а он тебя уволочет в чащу». А молодая сова говорит: «А я одной лапой вцеплюсь, а другой поскорее за дерево придержусь».
И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было
не по силам людей, а потому поступил как бы и не любя их вовсе, — и это кто же: тот, который пришел отдать за них жизнь свою!
Неточные совпадения
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо
не в моде в наши дни.
Запустить так имение, которое могло бы приносить
по малой мере пятьдесят тысяч годового доходу!» И,
не будучи в
силах удержать справедливого негодования, повторял он: «Решительно скотина!»
Не раз посреди таких прогулок приходило ему на мысль сделаться когда-нибудь самому, — то есть, разумеется,
не теперь, но после, когда обделается главное дело и будут средства в руках, — сделаться самому мирным владельцем подобного поместья.
Я знаю-с, вас тут один человек настраивает; так объявляю вам
по секрету, что такое еще дело одно открывается, что уж никакие
силы не спасут этого.
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки
по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из
сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось
по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
—
Не позволю-c! — крикнул он вдруг, изо всей
силы стукнув кулаком
по столу, — слышите вы это, Порфирий Петрович?
Не позволю!