Неточные совпадения
Погасла милая душа его, и сразу стало для меня темно и холодно. Когда его хоронили, хворый я лежал и не мог проводить
на погост дорогого человека, а встал
на ноги — первым делом пошёл
на могилу к нему, сел там — и даже плакать не мог в тоске. Звенит в памяти голос его, оживают речи, а человека, который бы ласковую
руку на голову мне положил, больше нет
на земле.
Всё стало чужое, далёкое… Закрыл глаза, сижу. Вдруг — поднимает меня кто-то: взял за
руку и поднимает. Гляжу — Титов.
Мутно было
на душе у меня, не нравились мне Титовы подозрительной тишиной жизни своей. Стал я ходить в церковь, помогать сторожу Власию да новому дьячку, — этот был молодой, красивый, из учителей какой-то; к службе лентяй, с попом подхалим,
руку ему целует, собачкой бегает за ним по пятам.
На меня кричит, а — напрасно, потому что я службу знал не хуже его и делал
всё как надо.
Цена его слов известна мне была, а обидели они меня в тот час. Власий — человек древний, уже едва ноги передвигал, в коленях они у него изогнуты, ходит всегда как по жёрдочке, качаясь
весь, зубов во рту — ни одного, лицо тёмное и словно тряпка старая, смотрят из неё безумные глаза. Ангел смерти Власия тоже древен был — не мог поднять
руку на старца, а уже разума лишался человек: за некоторое время до смерти Ларионовой овладел им бред.
Титов с женой ходили перед богом спустя головы, как стреноженные лошади, и будто прятали в покорной робости своей некий грех, тяжелейший воровства.
Руки Титова не нравились мне — он
всё прятал их и этим наводил
на мысли нехорошие — может, его
руки человека задушили, может, в крови они?
— Эх, Матвей, хорош ты был дитя! А стал книгочей, богоед и, как
все земли нашей воры, строишь божий закон
на той беде, что не
всем руки даны одной длины.
Силою любви своей человек создаёт подобного себе, и потому думал я, что девушка понимает душу мою, видит мысли мои и нужна мне, как я сам себе. Мать её стала ещё больше унылой, смотрит
на меня со слезами, молчит и вздыхает, а Титов прячет скверные
руки свои и тоже молча ходит вокруг меня; вьётся, как ворон над собакой издыхающей, чтоб в минуту смерти вырвать ей глаза. С месяц времени прошло, а я
всё на том же месте стою, будто дошёл до крутого оврага и не знаю, где перейти. Тяжело было.
На селе известно стало, что я с тестем не в ладу живу, стал народ поласковее глядеть
на меня. Сам же я от радостей моих мягче стал, да и Ольга добра сердцем была — захотелось мне расплатиться с мужиками по возможности. Начал я маленько мирволить им: тому поможешь, этого прикроешь. А в деревне — как за стеклом, каждый твой взмах
руки виден
всем. Злится Титов...
В конце июня мальчик у нас родился, и снова одурел я
на время. Роды были трудные, Ольга кричит, а у меня со страху сердце рвётся. Титов потемнел
весь, дрожит, прислонился
на дворе у крыльца,
руки спрятал, голову опустил и бормочет...
Церковь
вся в
руках белого духовенства, в плену блудников, щёголей; они вон сами в шёлковых рясах ходят,
на манер бабьих юбок!
И
всё время вертимся мы в работе: я мешу, он хлебы раскатывает, в печь сажает; испекутся — вынимать их начнёт, а я
на полки кладу,
руки себе обжигая.
Чаще
всего сходились мы трое: Гриша, я и весёлый Серафим. Гриша волнуется, машет
руками на меня, Серафим свистит, потряхивая кудрями, улыбается.
Не будь тут Антония, я бы, наверное, кости келарю переломал. Но его слова были приняты мною за некий намёк
на возможность приблизиться к нему, а ради этого я тогда готов был
руку себе отрубить и —
на все.
К зиме я всегда старался продвинуться
на юг, где потеплей, а если меня
на севере снег и холод заставал, тогда я ходил по монастырям. Сначала, конечно, косятся монахи, но покажешь себя в работе — и они станут ласковее, — приятно им, когда человек хорошо работает, а денег не берёт. Ноги отдыхают, а
руки да голова работают. Вспоминаешь
всё, что видел за лето, хочешь выжать из этого бремени чистую пищу душе, — взвешиваешь, разбираешь, хочешь понять, что к чему, и запутаешься, бывало, во
всём этом до слёз.
Снова загудел завод, и дядя ушёл. А я направился в сарай. Лежит там Михайла, брови строго нахмурил,
руки на груди, лицо румяное. Безбородый, безусый, скуластый,
весь — одна кость крепкая.
Взглянул я
на парня: лицо круглое, курносое, точно из камня высечено, а серые глаза далеко вперёд ушли. Говорит — глухо, идёт без шума и вытянулся
весь, словно прислушивается или большая сила кверху тянет его.
Руки за спиной держит, как, бывало, мой тесть.
Неточные совпадения
Городничий (бьет себя по лбу).Как я — нет, как я, старый дурак? Выжил, глупый баран, из ума!.. Тридцать лет живу
на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что
весь свет готовы обворовать, поддевал
на уду. Трех губернаторов обманул!.. Что губернаторов! (махнул
рукой)нечего и говорить про губернаторов…
Бобчинский (перебивая).Марья Антоновна, имею честь поздравить! Дай бог вам всякого богатства, червонцев и сынка-с этакого маленького, вон энтакого-с (показывает
рукою), чтоб можно было
на ладонку посадить, да-с!
Все будет мальчишка кричать: уа! уа! уа!
— А потому терпели мы, // Что мы — богатыри. // В том богатырство русское. // Ты думаешь, Матренушка, // Мужик — не богатырь? // И жизнь его не ратная, // И смерть ему не писана // В бою — а богатырь! // Цепями
руки кручены, // Железом ноги кованы, // Спина… леса дремучие // Прошли по ней — сломалися. // А грудь? Илья-пророк // По ней гремит — катается //
На колеснице огненной… //
Все терпит богатырь!
«Эх, Влас Ильич! где враки-то? — // Сказал бурмистр с досадою. — // Не в их
руках мы, что ль?.. // Придет пора последняя: // Заедем
все в ухаб, // Не выедем никак, // В кромешный ад провалимся, // Так ждет и там крестьянина // Работа
на господ!»
Г-жа Простакова. Полно, братец, о свиньях — то начинать. Поговорим-ка лучше о нашем горе. (К Правдину.) Вот, батюшка! Бог велел нам взять
на свои
руки девицу. Она изволит получать грамотки от дядюшек. К ней с того света дядюшки пишут. Сделай милость, мой батюшка, потрудись, прочти
всем нам вслух.