Но они подходят к людям не затем, что жаждут вкусить мёда, а чтобы излить в чужую душу гнилой яд тления своего. Самолюбы они и великие бесстыдники в ничтожестве своём; подобны они тем нищим уродам, кои во время крестных ходов по
краям дорог сидят, обнажая пред людьми раны и язвы и уродства свои, чтобы, возбудив жалость, медную копейку получить.
А по
краям дороги, под деревьями, как две пёстрые ленты, тянутся нищие — сидят и лежат больные, увечные, покрытые гнойными язвами, безрукие, безногие, слепые… Извиваются по земле истощённые тела, дрожат в воздухе уродливые руки и ноги, простираясь к людям, чтобы разбудить их жалость. Стонут, воют нищие, горят на солнце их раны; просят они и требуют именем божиим копейки себе; много лиц без глаз, на иных глаза горят, как угли; неустанно грызёт боль тела и кости, — они подобны страшным цветам.
— И думаю, и нет. Только мне ужасно хочется. Вот постой. — Она нагнулась и сорвала на
краю дороги дикую ромашку. — Ну, считай: сделает, не сделает предложение, — сказала она, подавая ему цветок.
От села Осиновки Захаров поехал на почтовых лошадях, заглядывая в каждую фанзу и расспрашивая встречных, не видел ли кто-нибудь старика гольда из рода Узала. Немного не доезжая урочища Анучино, в фанзочке на
краю дороги он застал какого-то гольда-охотника, который увязывал котомку и разговаривал сам с собою. На вопрос, не знает ли он гольда Дерсу Узала, охотник отвечал:
Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по
краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени.
Неточные совпадения
На
краю болота и
дороги мальчишки и мужики, стерегшие ночное, лежали и пред зарей все спали под кафтанами.
Действительно, в наших
краях знают толк в пении, и недаром село Сергиевское, на большой орловской
дороге, славится во всей России своим особенно приятным и согласным напевом.
У павильона Архангельской железной
дороги, выстроенного в стиле древних церквей Северного
края Саввой Мамонтовым, меценатом и строителем этой
дороги, жило семейство курносых самоедов, показывая публике моржа, который обитал в пристроенном к павильону бассейне и будто бы в минуты благодушного настроения говорил:
А сам, прирублен саблею каленой, // В чужом
краю, среди кровавых трав, // Кипучей кровью в битве обагренный, // Упал на щит червленый, простонав: // «Твою дружину, княже, приодели // Лишь птичьи крылья у степных
дорог, // И полизали кровь на юном теле // Лесные звери, выйдя из берлог».
Не воскреснуть Игоря дружине, // Не подняться после грозной сечи! // И явилась Карна и в кручине // Смертный вопль исторгла, и далече // Заметалась Желя по
дорогам, // Потрясая искрометным рогом. // И от
края, братья, и до
края // Пали жены русские, рыдая: // «Уж не видеть милых лад нам боле! // Кто разбудит их на ратном поле? // Их теперь нам мыслию не смыслить, // Их теперь нам думою не сдумать, // И не жить нам в тереме богатом, // Не звенеть нам серебром и златом!»