Неточные совпадения
Те святые мученики, кои боролись за господа, жизнью
и смертью знаменуя силу его, — эти были всех ближе душе моей; милостивцы
и блаженные, кои людям отдавали любовь свою, тоже трогали меня, те же, кто бога ради уходили от
мира в пустыни
и пещеры, столпники
и отшельники, непонятны были мне: слишком силён был для них сатана.
Ларион отвергал сатану, а надо было принять его, жития святых заставили — без сатаны непонятно падение человека. Ларион видел бога единым творцом
мира, всесильным
и непобедимым, — а откуда же тогда безобразное? По житиям святых выходило, что мастер всего безобразного
и есть сатана. Я
и принял его в такой должности: бог создает вишню, сатана — лопух, бог — жаворонка, сатана — сову.
Часто стала она говорить мне подобные речи,
и смутился я от жалости к ней, страха за неё. С тестем у меня что-то вроде
мира вышло, он сейчас же воспользовался этим по-своему: тут, Матвей, подпиши, там — не пиши. Предлоги важные — солдатство на носу, второй ребёнок близко.
Что же мне делать? Прошли ещё какие-то дни, показалось мне, что
мира я хочу
и надо понудить себя к подаянию, стиснул зубы, к попу пошёл.
Миха каждый день поучает меня — словно крепкой верёвкой туго вяжет; горит он весь, дымится злобой против
мира, а я дышу его речами
и уже весь изнутри густо сажей покрыт.
— Люди для тебя кончились, — говорит, — они там в
миру грех плодят, а ты от
мира отошёл. А если телом откачнулся его — должен
и мыслью уйти, забыть о нём. Станешь о людях думать, не минуя вспомнишь женщину, ею же
мир повергнут во тьму греха
и навеки связан!
— Молчи! Слушай опытного внимательно, старшего тебя с уважением! Знаю я — ты всё о богородице бормочешь! Но потому
и принял Христос крестную смерть, что женщиной был рождён, а не свято
и чисто с небес сошёл, да
и во дни жизни своей мирволил им, паскудам этим, бабёнкам! Ему бы самарянку-то в колодезь кинуть, а не разговаривать с ней, а распутницу эту камнем в лоб, — вот, глядишь,
и спасён
мир!
Священство — кое само сеть греха плетёт, рождая детей от женщины, — укрепляет этим
мир на стезе гибели
и, чтобы оправдать отступничество своё от закона, изолгало все законы!
Здесь у нас рабочее содружество, трудимся мы для поддержания плоти, дабы временно пребывающая в ней душа могла воспарять ко господу, молясь
и предстательствуя милости его о грехах
мира.
Враждебного себе
и непонятного в душе моей я ничего не находил, а чувствовал непонятное в боге
и враждебное в
мире, значит — вне себя.
После разговора с игуменом
и мне захотелось в другой монастырь идти, где бы победнее, попроще
и не так много работы; где монахи ближе к делу своему — познанию грехов
мира — стоят, но захлестнули меня разные события.
— Почему же называют это место — местом спасения души, если
и здесь всё на деньгах построено, для денег живём, как
и в
миру? Я сюда от греха торговли, а она здесь против меня, — куда бегу теперь?
— Кто укажет душе путь её? К
миру или прочь от него идти надо? Что признать
и что отринуть?
— Пусть бы ты всему
миру сказал — легче мне! Пред людьми покаюсь,
и они простят, а ты, сволочь, хуже всех, — не хочу быть обязан тебе, гордец ты
и еретик! Сгинь, да не введёшь меня в кровавый грех!
— Опять, Матвей, обыграли меня эти монахи. Что есть монах? Человек, который хочет спрятать от людей мерзость свою, боясь силы её. Или же человек, удручённый слабостью своей
и в страхе бегущий
мира, дабы
мир не пожрал его. Это суть лучшие монахи, интереснейшие, все же другие — просто бесприютные люди, прах земли, мертворождённые дети её.
— Надо всем она веет, а человек вроде как по жёрдочке над пропастью идёт; она крылом мах! —
и человека нет нигде! О, господи! «Силою твоею да укрепится
мир», — а как ему укрепиться, ежели смерть поставлена превыше всего? Ты
и разумом смел,
и книг много съел, а живёшь, пока цел, да!
Не видит человек добра ни в ком, кроме себя,
и потому весь
мир — горестная пустыня для него».
Наскоро схватят правды, сколько им выгодно, стиснут её в малый колобок
и кричат на весь
мир: вот истина, чистая духовная пища, вот — это так!
и — навеки незыблемо!
— Но это вас от людей не отличает, вы ошибаетесь, — говорит Михаила. — Все так думают. Оттого
и бессильна, оттого
и уродлива жизнь. Каждый старается отойти от жизни вбок, выкопать в земле свою норку
и из неё одиноко рассматривать
мир; из норы жизнь кажется низкой, ничтожной; видеть её такою — выгодно уединённому! Это я говорю про тех людей, которые почему-нибудь не в силах сесть верхом на ближнего
и подъехать на спине его туда, где вкуснее кормят.
И вот — углубился я в чтение; целыми днями читал. Трудно мне
и досадно: книги со мной не спорят, они просто знать меня не хотят. Одна книга — замучила: говорилось в ней о развитии
мира и человеческой жизни, — против библии было написано. Всё очень просто, понятно
и необходимо, но нет мне места в этой простоте, встаёт вокруг меня ряд разных сил, а я среди них — как мышь в западне. Читал я её раза два; читаю
и молчу, желая сам найти в ней прореху, через которую мог бы я вылезти на свободу. Но не нахожу.
Бога не понимал я у него; но это меня не беспокоило: главной силой
мира он называл некое вещество, а я мысленно ставил на место вещества бога —
и всё шло хорошо.
— Может быть, — говорю я Михаиле, — потому
и нет теперь святых отшельников, что не от
мира, а в
мир пошёл человек?
Обнять захотелось мне его: жалко Костю,
и Христа жалко,
и тех людей, что остались в посёлке, — весь человеческий
мир.
И себя. Где моё место? Куда иду?
Не могу сидеть, встал
и пошёл, сквозь ночь, вспоминая Костины слова, видя пред собою детскую строгость его глаз, — пошёл
и, опьянённый радостью, до поздней осени ходил по
миру, собирая душой щедрые
и новые даяния его.
— От радости, от предчувствия великих красот, кои будут сотворены! Ибо — если даже в такой суетной
и грязной жизни ничтожными силами единиц уже создана столь велия красота, — что же будет содеяно на земле, когда весь духовно освобождённый
мир начнёт выражать горение своей великой души в псалмах
и в музыке?
Сидел
и слушал, как всё, что видел
и познал я, растёт во мне
и горит единым огнём, я же отражаю этот свет снова в
мир,
и всё в нём пламенеет великой значительностью, одевается в чудесное, окрыляет дух мой стремлением поглотить
мир, как он поглотил меня.
Нет у меня слов, чтобы передать восторг этой ночи, когда один во тьме я обнял всю землю любовью моею, встал на вершину пережитого мной
и увидел
мир подобным огненному потоку живых сил, бурно текущих к слиянию во единую силу, — цель её — недоступна мне.
Неточные совпадения
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога не веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд
и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении
мира, просто волосы дыбом поднимаются.
И тут настала каторга // Корёжскому крестьянину — // До нитки разорил! // А драл… как сам Шалашников! // Да тот был прост; накинется // Со всей воинской силою, // Подумаешь: убьет! // А деньги сунь, отвалится, // Ни дать ни взять раздувшийся // В собачьем ухе клещ. // У немца — хватка мертвая: // Пока не пустит по
миру, // Не отойдя сосет!
Зеленеет лес, // Зеленеет луг, // Где низиночка — // Там
и зеркало! // Хорошо, светло // В
мире Божием, // Хорошо, легко, // Ясно на́ сердце. // По водам плыву // Белым лебедем, // По степям бегу // Перепелочкой.
— Коли всем
миром велено: // «Бей!» — стало, есть за что! — // Прикрикнул Влас на странников. — // Не ветрогоны тисковцы, // Давно ли там десятого // Пороли?.. Не до шуток им. // Гнусь-человек! — Не бить его, // Так уж кого
и бить? // Не нам одним наказано: // От Тискова по Волге-то // Тут деревень четырнадцать, — // Чай, через все четырнадцать // Прогнали, как сквозь строй! —
Оно
и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. //
И так я на веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли
мир // (Сказал я,
миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину // В останные часы, // Молчу
и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»