«Жизнь Матвея Кожемякина» (Горький Максим, 1911) по всей классике
Ключарев играл хуже татарина; он долго думал, опершись локтями на стол, запустив пальцы в чёрные, курчавые волосы на голове и глядя в середину шашечницы глазами неуловимого цвета. Шакир, подперев рукою щёку, тихонько, горловым звуком ныл...
На перилах лежало два пальто посторонних лиц; одно военное; через дверь долетали раскаты разговора. Слышались жидкие звуки мужского голоса, картавого и надтреснутого, и более молодой горловой баритон с офицерскими переливами. Между ними врезывался смех, должно быть, плюгавенького человечка, — какой-то нищенский, вздутый, как пузырь, ничего не говорящий смех…
Поглаживание по голове, тихое горловое пение – про себя, невнятно, без слов, только повторяющаяся умиротворяющая мелодия – и ребёнок гипнотизируется в полудрёму.
Был особенно в духе, что он выражал, испуская дикие горловые звуки.
Поглаживание по голове, тихое горловое пение – про себя, невнятно, без слов, только повторяющаяся умиротворяющая мелодия – и ребёнок гипнотизируется в полудрёму.
Наконец, обессилев, лебедь перестал биться и, вытянув шею, издал горловой жалобный звук.