Неточные совпадения
— Жалко его. Это ведь при мне поп его выгнал, я в тот день работала у попа. Ваня учил дочь его и что-то наделал, горничную ущипнул,
что ли. Он и меня пробовал
хватать. Я пригрозила,
что пожалуюсь попадье, отстал. Он все-таки забавный, хоть и злой.
Самгин молча соглашался с ним, находя,
что хвастливому шуму тщеславной Москвы не
хватает каких-то важных нот. Слишком часто и бестолково люди ревели ура, слишком суетились, и было заметно много неуместных шуточек, усмешек. Маракуев, зорко подмечая смешное и глупое, говорил об этом Климу с такой радостью, как будто он сам, Маракуев, создал смешное.
— Я не знаю,
что делать, — сказала она. — У меня не
хватит денег на похороны…
— Я — жалкая, да? Мне чего-то не
хватает? Скажи,
чего у меня нет?
Она ушла легкой своей походкой, осторожно ступая на пальцы ног. Не
хватало только, чтоб она приподняла юбку, тогда было бы похоже,
что она идет по грязной улице.
— Вот, например, англичане: студенты у них не бунтуют, и вообще они — живут без фантазии, не бредят, потому
что у них — спорт. Мы на Западе плохое —
хватаем, а хорошего — не видим. Для народа нужно чаще устраивать религиозные процессии, крестные хода. Папизм —
чем крепок? Именно — этими зрелищами, театральностью. Народ постигает религию глазом, через материальное. Поклонение богу в духе проповедуется тысячу девятьсот лет, но мы видим,
что пользы в этом мало, только секты расплодились.
А теперь он, видимо, потерял эту уверенность, неприятно торопится, беспорядочно
хватает с тарелок все,
что попало под руку, ест неряшливо.
— В логике есть закон исключенного третьего, — говорил он, — но мы видим,
что жизнь строится не по логике. Например: разве логична проповедь гуманизма, если признать борьбу за жизнь неустранимой? Однако вот вы и гуманизм не проповедуете, но и за горло не
хватаете никого.
В зеркале Самгин видел,
что музыку делает в углу маленький черный человечек с взлохмаченной головой игрушечного чертика; он судорожно изгибался на стуле,
хватал клавиши длинными пальцами, точно лапшу месил, музыку плохо слышно было сквозь топот и шарканье ног, смех, крики, говор зрителей; но был слышен тревожный звон хрустальных подвесок двух люстр.
В дверях буфетной встала Алина, платье на ней было так ослепительно белое,
что Самгин мигнул; у пояса — цветы, гирлянда их спускалась по бедру до подола, на голове — тоже цветы, в руках блестел веер, и вся она блестела, точно огромная рыба. Стало тихо, все примолкли, осторожно отодвигаясь от нее. Лютов вертелся,
хватал стулья и бормотал...
— Говорят об этом вот такие, как Дьякон, люди с вывихнутыми мозгами, говорят лицемеры и люди трусливые, у которых не
хватает сил признать,
что в мире, где все основано на соперничестве и борьбе, — сказкам и сентиментальностям места нет.
— Очень умные оба, — сказала она и кратко сообщила,
что работа в городе идет довольно успешно, есть своя маленькая типография, но, разумеется, не
хватает литературы, мало денег.
— Не ожидал я,
что ты пьешь… не знал, — сказал Самгин. Дронов вынул из кармана бутылку и помахал ею пред лицом его, — бутылка была полная, в ней не
хватало, может быть, глотка. Дронов размахнулся и бросил ее далеко от себя, бутылка звонко взорвалась.
— Сейчас, на Арбатской площади… — Начал он с уверенностью,
что будет говорить долго, заставит всех замолчать и скажет нечто потрясающее, но выкрикнул десятка три слов, и голоса у него не
хватило, последнее слово он произнес визгливо и тотчас же услышал свирепый возглас Пояркова...
Не
хватало Анфимьевны, и неловко, со стыдом вспоминалось,
что доброе лицо ее объели крысы.
— Ну,
что ж? Все — есть, только женщины не
хватает. Валентин — не беспокоит?
— Это они
хватили через край, — сказала она, взмахнув ресницами и бровями. — Это — сгоряча. «Своей пустой ложкой в чужую чашку каши». Это надо было сделать тогда, когда царь заявил,
что помещичьих земель не тронет. Тогда, может быть, крестьянство взмахнуло бы руками…
— Это ужасно! — сочувственно откликнулся парижанин. — И все потому,
что не
хватает денег. А мадам Муромская говорит,
что либералы — против займа во Франции. Но, послушайте, разве это политика? Люди хотят быть нищими… Во Франции революцию делали богатые буржуа, против дворян, которые уже разорились, но держали короля в своих руках, тогда как у вас, то есть у нас, очень трудно понять — кто делает революцию?
— Уйди, — повторила Марина и повернулась боком к нему, махая руками. Уйти не
хватало силы, и нельзя было оторвать глаз от круглого плеча, напряженно высокой груди, от спины, окутанной массой каштановых волос, и от плоской серенькой фигурки человека с глазами из стекла. Он видел,
что янтарные глаза Марины тоже смотрят на эту фигурку, — руки ее поднялись к лицу; закрыв лицо ладонями, она странно качнула головою, бросилась на тахту и крикнула пьяным голосом, топая голыми ногами...
Найти ответ на вопрос этот не
хватило времени, — нужно было определить: где теперь Марина? Он высчитал,
что Марина уже третьи сутки в Париже, и начал укладывать вещи в чемодан.
А он вот хочет деревню отрубами раскрошить, полагая,
что создаст на русских-то полях американских фермеров, а создать он может токмо миллионы нищих бунтарей, на производство фермеров у него как раз сельскохозяйственного инвентаря не
хватит, даже если он половинку России французским банкирам заложил бы.
Все более неприятно было видеть ее руки, — поблескивая розоватым перламутром острых, заботливо начищенных ногтей, они неустанно и беспокойно
хватали чайную ложку, щипцы для сахара, чашку, хрустели оранжевым шелком халата, ненужно оправляя его, щупали мочки красных ушей, растрепанные волосы на голове. И это настолько владело вниманием Самгина,
что он не смотрел в лицо женщины.
—
Что же это? Не
хватает своего ума — немецко-еврейским жить решили? Боже мой…
Действия этой женщины не интересовали его, ее похвалы Харламову не возбуждали ревности. Он был озабочен решением вопроса: какие перспективы и пути открывает пред ним война? Она поставила под ружье такое количество людей,
что, конечно, продлится недолго, — не
хватит средств воевать года. Разумеется, Антанта победит австро-германцев. Россия получит выход в Средиземное море, укрепится на Балканах. Все это — так, а —
что выиграет он? Твердо, насколько мог, он решил: поставить себя на видное место. Давно пора.
— Да ведь сказать — трудно! Однако — как не скажешь? Народу у нас оказывается лишнего много, а землишки — мало. На сытую жизнь не
хватает земли-то. В Сибирь крестьяне самовольно не идут, а силком переселять у начальства… смелости нет,
что ли? Вы простите! Говорю, как думаю.
— Я к тому,
что крестьянство, от скудости своей, бунтует, за это его розгами порют, стреляют, в тюрьмы гонят. На это — смелость есть. А выселить лишок в Сибирь али в Азию — не
хватает смелости! Вот это — нельзя понять! Как так? Бить не жалко, а переселить — не решаются? Тут, на мой мужицкий разум, политика шалит. Балует политика-то. Как скажете?
— Ну —
чего ж вы хотите? С начала войны загнали целую армию в болото, сдали немцам в плен. Винтовок не
хватает, пушек нет, аэропланов… Солдаты все это знают лучше нас…
Веселая ‹девица›, приготовив утром кофе, — исчезла. Он целый день питался сардинами и сыром, съел все,
что нашел в кухне, был голоден и обозлен. Непривычная темнота в комнате усиливала впечатление оброшенности, темнота вздрагивала, точно пытаясь погасить огонь свечи, а ее и без того
хватит не больше, как на четверть часа. «Черт вас возьми…»
Должно быть, потому,
что он говорил долго, у русского народа не
хватило терпения слушать, тысячеустое ура заглушило зычную речь, оратор повернулся к великому народу спиной и красным затылком.