Неточные совпадения
Жена, подпрыгнув,
ударила его головою в скулу, он соскочил с постели, а она снова свалилась
на пол и начала развязывать ноги свои, всхрапывая...
Каламбур явился сам собою, внезапно и заставил Клима рассмеяться, а Борис, неестественно всхрапнув, широко размахнувшись,
ударил его по щеке, раз, два, а затем пинком сбил его с ног и стремглав убежал, дико воя
на бегу.
Не более пяти-шести шагов отделяло Клима от края полыньи, он круто повернулся и упал, сильно
ударив локтем о лед. Лежа
на животе, он смотрел, как вода, необыкновенного цвета, густая и, должно быть, очень тяжелая, похлопывала Бориса по плечам, по голове. Она отрывала руки его ото льда, играючи переплескивалась через голову его, хлестала по лицу, по глазам, все лицо Бориса дико выло, казалось даже, что и глаза его кричат: «Руку… дай руку…»
Но его не услышали. Перебивая друг друга, они толкали его. Макаров, сняв фуражку, дважды больно
ударил козырьком ее по колену Клима. Двуцветные, вихрастые волосы его вздыбились и придали горбоносому лицу не знакомое Климу, почти хищное выражение. Лида, дергая рукав шинели Клима, оскаливала зубы нехорошей усмешкой. У нее
на щеках вспыхнули красные пятна, уши стали ярко-красными, руки дрожали. Клим еще никогда не видел ее такой злой.
— Иногда кажется, что понимать — глупо. Я несколько раз ночевал в поле; лежишь
на спине, не спится, смотришь
на звезды, вспоминая книжки, и вдруг —
ударит, — эдак, знаешь, притиснет: а что, если величие и необъятность вселенной только — глупость и чье-то неумение устроить мир понятнее, проще?
В потолок сверху трижды
ударили чем-то тяжелым, ножкой стула, должно быть. Туробоев встал, взглянул
на Клима, как
на пустое место, и, прикрепив его этим взглядом к окну, ушел из комнаты.
Урядник надел фуражку, поправил медали
на груди и
ударил мужика по лысому затылку. Мужик отскочил, побежал, остановясь, погладил голову свою и горестно сказал, глядя
на крыльцо школы...
На дороге снова встал звонарь, тяжелыми взмахами руки он крестил воздух вслед экипажам; люди обходили его, как столб. Краснорожий человек в сером пиджаке наклонился, поднял фуражку и подал ее звонарю. Тогда звонарь,
ударив ею по колену, широкими шагами пошел по средине мостовой.
Дома его ждал толстый конверт с надписью почерком Лидии; он лежал
на столе,
на самом видном месте. Самгин несколько секунд рассматривал его, не решаясь взять в руки, стоя в двух шагах от стола. Потом, не сходя с места, протянул руку, но покачнулся и едва не упал, сильно
ударив ладонью по конверту.
Самгин собрал все листки, смял их, зажал в кулаке и, закрыв уставшие глаза, снял очки. Эти бредовые письма возмутили его, лицо горело, как
на морозе. Но, прислушиваясь к себе, он скоро почувствовал, что возмущение его не глубоко, оно какое-то физическое, кожное. Наверное, он испытал бы такое же, если б озорник мальчишка
ударил его по лицу. Память услужливо показывала Лидию в минуты, не лестные для нее, в позах унизительных, голую, уставшую.
Говорил он мрачно, решительно, очень
ударяя на о и переводя угрюмые глаза с дяди Миши
на Сомову, с нее
на Клима. Клим подумал, что возражать этому человеку не следует, он, пожалуй, начнет ругаться, но все-таки попробовал осторожно спросить его по поводу цинизма; Гусаров грубовато буркнул...
— Дурак! — крикнула Татьяна,
ударив его по голове тетрадкой нот, а он схватил ее и с неожиданной силой, как-то привычно, посадил
на плечо себе. Девицы стали отнимать подругу, началась возня, а Самгин, давно поняв, что он лишний в этой компании, незаметно ушел.
Кроме этих слов, он ничего не помнил, но зато эти слова помнил слишком хорошо и, тыкая красным кулаком в сторону дирижера, как бы желая
ударить его по животу, свирепея все более, наливаясь кровью, выкатывая глаза, орал
на разные голоса...
И мешал грузчик в красной рубахе; он жил в памяти неприятным пятном и, как бы сопровождая Самгина, вдруг воплощался то в одного из матросов парохода, то в приказчика
на пристани пыльной Самары, в пассажира третьего класса, который, сидя
на корме, ел орехи, необыкновенным приемом раскалывая их: положит орех
на коренные зубы,
ударит ладонью снизу по челюсти, и — орех расколот.
Ямщик покорно свернул, уступив им дорогу, а какой-то бородатый человек, без фуражки, с ремешком
на голове и бубном в руках,
ударив в бубен кулаком, закричал Самгину...
Поставив Клима впереди себя, он растолкал его телом студентов, а
на свободном месте взял за руку и повел за собою. Тут Самгина
ударили чем-то по голове. Он смутно помнил, что было затем, и очнулся, когда Митрофанов с полицейским усаживали его в сани извозчика.
— Ненависть — я не признаю. Ненавидеть — нечего, некого. Озлиться можно
на часок, другой, а ненавидеть — да за что же? Кого? Все идет по закону естества. И — в гору идет. Мой отец бил мою мать палкой, а я вот… ни
на одну женщину не замахивался даже… хотя, может, следовало бы и
ударить.
Она не ответила. Свирепо
ударил гром, окно как будто вырвало из стены, и Никонова, стоя в синем пламени, показалась
на миг прозрачной.
— Вот именно! — воскликнул кто-то, и публика примолкла, а Самгин, раздувая огонь своего возмущения, приподняв стул,
ударил им о́ пол, продолжая со всей силою,
на какую был способен...
В ту же минуту, из ворот, бородатый мужик выкатил пустую бочку; золотой конь взметнул головой, взвился
на задние ноги,
ударил передними по булыжнику, сверкнули искры, — Иноков остановился и нелепо пробормотал...
Кочегар остановился, но расстояние между ним и рабочими увеличивалось, он стоял в позе кулачного бойца, ожидающего противника, левую руку прижимая ко груди, правую, с шапкой, вытянув вперед. Но рука упала, он покачнулся, шагнул вперед и тоже упал грудью
на снег, упал не сгибаясь, как доска, и тут, приподняв голову,
ударяя шапкой по снегу, нечеловечески сильно заревел, посунулся вперед, вытянул ноги и зарыл лицо в снег.
Так неподвижно лег длинный человек в поддевке, очень похожий
на Дьякона, — лег, и откуда-то из-под воротника поддевки обильно полилась кровь, рисуя сбоку головы его красное пятно, — Самгин видел прозрачный парок над этим пятном; к забору подползал, волоча ногу, другой человек, с зеленым шарфом
на шее; маленькая женщина сидела
на земле, стаскивая с ноги своей черный ботик, и вдруг, точно ее
ударили по затылку, ткнулась головой в колени свои, развела руками, свалилась набок.
Самгин решил зайти к Гогиным, там должны все знать. Там было тесно, как
на вокзале пред отходом поезда, он с трудом протискался сквозь толпу барышень, студентов из прихожей в зал, и его тотчас
ударил по ушам тяжелый, точно в рупор кричавший голос...
Самгин уже готов был признать, что Дуняша поет искусно, от ее голоса
на душе становилось как-то особенно печально и хотелось говорить то самое, о чем он привык молчать. Но Дуняша, вдруг оборвав песню,
ударила по клавишам и, взвизгнув по-цыгански, выкрикнула новым голосом...
— Чего это? Водой облить? Никак нельзя. Пуля в лед
ударит, — ледом будет бить! Это мне известно.
На горе святого Николая, когда мы Шипку защищали, турки делали много нам вреда ледом. Постой! Зачем бочку зря кладешь? В нее надо набить всякой дряни. Лаврушка, беги сюда!
— Лаврушка прикладом
ударил нечаянно, — ответил он
на вопрос Клима, пощупав ноготь и морщась. — Гости приехали, Семеновский полк, — негромко сообщил он. — Что будем делать — спрашиваете? Драться будем.
Немного выше своих глаз Самгин видел черноусое, толстощекое лицо, сильно изрытое оспой, и
на нем уродливо маленькие черные глазки, круглые и блестящие, как пуговицы. Видел, как Любаша, крикнув, подскочила и
ударила кулаком в стекло окна, разбив его.
— Драма, — повторил поручик, раскачивая фляжку
на ремне. — Тут — не драма, а — служба! Я театров не выношу. Цирк — другое дело, там ловкость, сила. Вы думаете — я не понимаю, что такое — революционер? — неожиданно спросил он,
ударив кулаком по колену, и лицо его даже посинело от натуги. — Подите вы все к черту, довольно я вам служил, вот что значит революционер, — понимаете? За-ба-стовщик…
Вырвав шапку из-под мышки, оратор надел ее
на кулак и
ударил себя в грудь кулаком.
Он снова шагал в мягком теплом сумраке и, вспомнив ночной кошмар, распределял пережитое между своими двойниками, — они как бы снова окружили его. Один из них наблюдал, как драгун старается
ударить шашкой Туробоева, но совершенно другой человек был любовником Никоновой; третий, совершенно не похожий
на первых двух, внимательно и с удовольствием слушал речи историка Козлова. Было и еще много двойников, и все они, в этот час, — одинаково чужие Климу Самгину. Их можно назвать насильниками.
Считая неспособность к сильным взрывам чувств основным достоинством интеллигента, Самгин все-таки ощущал, что его антипатия к Безбедову разогревается до ненависти к нему, до острого желания
ударить его чем-нибудь по багровому, вспотевшему лицу, по бешено вытаращенным глазам, накричать
на Безбедова грубыми словами. Исполнить все это мешало Самгину чувство изумления перед тем, что такое унизительное, дикое желание могло возникнуть у него. А Безбедов неистощимо бушевал, хрипел, задыхаясь.
«Это я слышал или читал», — подумал Самгин, и его
ударила скука: этот день, зной, поля, дорога, лошади, кучер и все, все вокруг он многократно видел, все это сотни раз изображено литераторами, живописцами. В стороне от дороги дымился огромный стог сена, серый пепел сыпался с него,
на секунду вспыхивали, судорожно извиваясь, золотисто-красненькие червячки, отовсюду из черно-серого холма выбивались курчавые, синие струйки дыма, а над стогом дым стоял беловатым облаком.
— Пермякова и Марковича я знал по магазинам, когда еще служил у Марины Петровны; гимназистки Китаева и Воронова учили меня, одна — алгебре, другая — истории: они вошли в кружок одновременно со мной, они и меня пригласили, потому что боялись. Они были там два раза и не раздевались, Китаева даже
ударила Марковича по лицу и ногой в грудь, когда он стоял
на коленях перед нею.
— Крэйтон все упражняется в правописании
на русском языке. Сломал ногу, а
ударило в голову. Сватается ко мне.
За спиной его щелкнула ручка двери. Вздрогнув, он взглянул через плечо назад, — в дверь втиснулся толстый человек, отдуваясь, сунул
на стол шляпу, расстегнул верхнюю пуговицу сюртука и, выпятив живот величиной с большой бочонок, легко пошел
на Самгина, размахивая длинной правой рукой, точно собираясь
ударить.
Бердников почтительно приподнял шляпу и сунул голову вперед, сморщив лицо улыбкой; женщина, взглянув
на него, приподняла черные брови и
ударила лошадь вожжой.
Самгин попробовал встать, но рука Бердникова тяжело надавила
на его плечо, другую руку он поднял, как бы принимая присягу или собираясь
ударить Самгина по голове.
Он насадил пробку
на вилку и, говоря,
ударял пробкой по краю бокала, аккомпанируя словам своим стеклянным звоном, звон этот был неприятен Самгину, мешал ему определить: можно ли и насколько можно верить искренности Тагильского? А Тагильский, прищурив левый глаз, продолжая говорить все так же быстро и едко, думал, видимо, не о том, что говорил.
— Петровна, — сказала Тося, проходя мимо ее, и взмахнула рукой, точно желая
ударить старушку, но только указала
на нее через плечо большим пальцем. Старушка, держа в руках по бутылке, приподняла голову и кивнула ею, — лицо у нее было остроносое, птичье, и глаза тоже птичьи, кругленькие, черные.
— Ты — глуп, Дронов, — возразил Тагильский, как будто трезвея, и,
ударяя ладонью по ручке кресла, продолжал: — Если рядом со средневековым процессом об убийстве евреями воришки Ющинского, убитого наверняка воровкой Чеберяковой, поставить
на суде дело по убийству Зотовой и привлечь к нему сначала в качестве свидетеля прокурора, зятя губернатора, — р-ручаюсь, что означенный свидетель превратился бы в обвиняемого…
— Морозец
ударил на одиннадцать градусов, слава богу!
— Пшел прочь! — взмахнул саблей, покачнулся назад и рубнул дерево, — отлетело несколько листьев, сабля
ударила по тарелкам
на столе.
Резко свистнул локомотив и тотчас же как будто наткнулся
на что-то, загрохотали вагоны, что-то лопнуло, как выстрел, заскрежетал тормоз, кожаная женщина с красным крестом вскочила
на ноги,
ударила Самгина чемоданом по плечу, закричала...
— Штыком! Чтоб получить удар штыком, нужно подбежать вплоть ко врагу. Верно? Да, мы,
на фронте, не щадим себя, а вы, в тылу… Вы — больше враги, чем немцы! — крикнул он,
ударив дном стакана по столу, и матерно выругался, стоя пред Самгиным, размахивая короткими руками, точно пловец. — Вы, штатские, сделали тыл врагом армии. Да, вы это сделали. Что я защищаю? Тыл. Но, когда я веду людей в атаку, я помню, что могу получить пулю в затылок или штык в спину. Понимаете?
Когда арестованные, генерал и двое штатских, поднялись
на ступени крыльца и следом за ними волною хлынули во дворец люди, — озябший Самгин отдал себя во власть толпы, тотчас же был втиснут в двери дворца, отброшен в сторону и
ударил коленом в спину солдата, — солдат, сидя
на полу, держал между ног пулемет и ковырял его каким-то инструментом.