Неточные совпадения
После этой сцены Клим почувствовал нечто близкое уважению к девушке, к ее
уму, неожиданно открытому им. Чувство это усиливали толчки недоверия Лидии, небрежности,
с которой она слушала его. Иногда он опасливо думал, что Лидия может на чем-то поймать, как-то разоблачить его. Он давно уже замечал, что сверстники опаснее взрослых, они хитрее, недоверчивей, тогда как самомнение взрослых необъяснимо связано
с простодушием.
— Так он, бывало, вечерами, по праздникам, беседы вел
с окрестными людями. Крепкого
ума человек! Он прямо говорил: где корень и происхождение? Это, говорит, народ, и для него, говорит, все средства…
За глаза Клим думал о Варавке непочтительно, даже саркастически, но, беседуя
с ним, чувствовал всегда, что человек этот пленяет его своей неукротимой энергией и прямолинейностью
ума. Он понимал, что это
ум цинический, но помнил, что ведь Диоген был честный человек.
— У вас — критический
ум, — говорила она ласково. — Вы человек начитанный, почему бы вам не попробовать писать, а? Сначала — рецензии о книгах, а затем, набив руку… Кстати, ваш отчим
с нового года будет издавать газету…
— Фельетонист у нас будет опытный, это — Робинзон, известность. Нужен литературный критик, человек здорового
ума. Необходима борьба
с болезненными течениями в современной литературе. Вот такого сотрудника — не вижу.
Владимирские пастухи-рожечники,
с аскетическими лицами святых и глазами хищных птиц, превосходно играли на рожках русские песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам своего оркестра странную пьесу, которая называлась в программе «Музыкой небесных сфер». Эту пьесу Главач играл раза по три в день, публика очень любила ее, а люди пытливого
ума бегали в павильон слушать, как тихая музыка звучит в стальном жерле длинной пушки.
Не поняв состояния его
ума, я было начал говорить
с ним серьезно, но он упал, — представьте! — на колени предо мной и продолжал увещания со стоном и воплями, со слезами — да!
Клим взглянул на него, недоверчиво нахмурясь, но убедился, что Лютов изъясняется
с той искренностью, о которой сказано: «Что у трезвого на
уме, у пьяного — на языке». Он стал слушать внимательнее.
Она очень легко убеждалась, что Константин Леонтьев такой же революционер, как Михаил Бакунин, и ее похвалы
уму и знаниям Клима довольно быстро приучили его смотреть на нее, как на оселок, об который он заостряет свои мысли. Но являлись моменты и разноречий
с нею, первый возник на дебюте Алины Телепневой в «Прекрасной Елене».
— А еще вреднее плотских удовольствий — забавы распутного
ума, — громко говорил Диомидов, наклонясь вперед, точно готовясь броситься в густоту людей. — И вот студенты и разные недоучки, медные головы, честолюбцы и озорники, которым не жалко вас, напояют голодные души ваши, которым и горькое — сладко, скудоумными выдумками о каком-то социализме, внушают, что была бы плоть сыта, а ее сытостью и душа насытится… Нет! Врут! —
с большой силой и торжественно подняв руку, вскричал Диомидов.
— К тому же Михайло-то и раненый, говорю. Хороший человек товарищ этот, Яков. Строгий. Все понимает. Все. Егора все ругают, а он
с Егором говорит просто… Куда же это Егор ушел?
Ума не приложу…
Бойкая рыжая лошаденка быстро и легко довезла Самгина
с вокзала в город; люди на улицах, тоже толстенькие и немые, шли навстречу друг другу спешной зимней походкой; дома, придавленные пуховиками снега, связанные заборами, прочно смерзлись, стояли крепко; на заборах,
с розовых афиш, лезли в глаза черные слова: «Горе от
ума», — белые афиши тоже черными словами извещали о втором концерте Евдокии Стрешневой.
— Нам все едино-с! И позвольте сказать, что никакой крестьянской войны в Германии не было-с, да и быть не может, немцы — люди вышколенные, мы их — знаем-с, а войну эту вы сами придумали для смятения
умов, чтоб застращать нас, людей некнижных-с…
Самгин
с непонятной ему обидой и печально подумал, что бесспорный
ум ее — весь в словах и покорно подчинен азартному ее стремлению к наживе. Турчанинов, катая ладонями по коленям тросточку, говорил дамам...
— Я вполне серьезно думаю так! Он — проповедник, как большинство наших литераторов, но он — законченное многих, потому что не от
ума, а по натуре проповедник. И — революционер, чувствует, что мир надобно разрушить, начиная
с его основ, традиций, догматов, норм.
— Человек несимпатичный, но — интересный, — тихо заговорил Иноков. — Глядя на него, я, бывало, думал: откуда у него эти судороги
ума? Страшно ему жить или стыдно? Теперь мне думается, что стыдился он своего богатства, бездолья, романа
с этой шалой бабой. Умный он был.
— Н-да… Есть у нас такие
умы: трудолюбив, но бесплоден, — сказал Макаров и обратился к Самгину: — Помнишь, как сома ловили? Недавно, в Париже, Лютов вдруг сказал мне, что никакого сома не было и что он договорился
с мельником пошутить над нами. И, представь, эту шутку он считает почему-то очень дурной. Аллегория какая-то, что ли? Объяснить — не мог.
— Ой, простите, глупо я пошутил, уподобив вас гривеннику! Вы, Клим Иваныч, поверьте слову: я цену вам как раз весьма чувствую! Душевнейше рад встретить в лице вашем не пустозвона и празднослова, не злыдня, подобного, скажем, зятьку моему, а человека сосредоточенного
ума, философически обдумывающего видимое и творимое. Эдакие люди — редки, как, примерно… двуглавые рыбы, каких и вовсе нет. Мне знакомство
с вами — удача, праздник…
Образ Марины вытеснил неуклюжий, сырой человек
с белым лицом в желтом цыплячьем пухе на щеках и подбородке, голубые, стеклянные глазки, толстые губы, глупый, жадный рот. Но быстро шла отрезвляющая работа
ума, направленного на привычное ему дело защиты человека от опасностей и ненужных волнений.
— Создателем действительных культурных ценностей всегда был инстинкт собственности, и Маркс вовсе не отрицал этого. Все великие
умы благоговели пред собственностью, как основой культуры, — возгласил доцент Пыльников, щупая правой рукою графин
с водой и все размахивая левой, но уже не
с бумажками в ней, а
с какой-то зеленой книжкой.
«Странная какая! Есть признаки оригинального
ума, а вместе
с этим — все грубо, наивно…»
— Замечательная газета. Небывалая. Привлечем все светила науки, литературы, Леонида Андреева, объявим войну реалистам «Знания», — к черту реализм! И — политику вместе
с ним. Сто лет политиканили — устали, надоело. Все хотят романтики, лирики, метафизики, углубления в недра тайн, в кишки дьявола. Властители
умов — Достоевский, Андреев, Конан-Дойль.
Клим Иванович Самгин был убежден, что говорит нечто очень оригинальное и глубоко свое, выдуманное, выношенное его цепким разумом за все время сознательной жизни. Ему казалось, что он излагает результат «
ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» красиво,
с блеском. Увлекаясь своей смелостью, он терял привычную ему осторожность высказываний и в то же время испытывал наслаждение мести кому-то.
— Вот это — волк! — почтительно сообщил Дронов. — Это — Бердников, знаменитость, совершенно уголовный тип, необыкновенного
ума.
С ним даже министры считаются.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и
умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И
ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да
с ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно //
С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, //
С его озлобленным
умом, // Кипящим в действии пустом.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, //
С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный
ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Что может быть на свете хуже // Семьи, где бедная жена // Грустит о недостойном муже, // И днем и вечером одна; // Где скучный муж, ей цену зная // (Судьбу, однако ж, проклиная), // Всегда нахмурен, молчалив, // Сердит и холодно-ревнив! // Таков я. И того ль искали // Вы чистой, пламенной душой, // Когда
с такою простотой, //
С таким
умом ко мне писали? // Ужели жребий вам такой // Назначен строгою судьбой?