— Павля все знает, даже больше, чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей не нравится, что папа знаком с другими дамами и
с твоей мамой; она не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
— Вообразить не могла, что среди вашего брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился, что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же я муж, семьянин?» И я сразу поняла: верно, какой он муж? А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни
с твоими данными?» И это верно, думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
Неточные совпадения
— Он даже перестал дружиться
с Любой, и теперь все
с Варей, потому что Варя молчит, как дыня, — задумчиво говорила Лидия. — А мы
с папой так боимся за Бориса. Папа даже ночью встает и смотрит — спит ли он? А вчера
твоя мама приходила, когда уже было поздно, все спали.
— Мне
твоя мамаша деньги платила не затем, чтобы правду тебе говорить, а чтоб ты
с уличными девицами не гулял, не заразился бы.
—
Твой роман
с Макаровым…
—
С ума ты сходишь! И чего смотрит
твой доктор? Ведь это самоубийство!
— Кстати, знаете, Туробоев, меня издавна оскорбляло известное циническое ругательство. Откуда оно? Мне кажется, что в глубокой древности оно было приветствием, которым устанавливалось кровное родство. И — могло быть приемом самозащиты. Старый охотник говорил: поял
твою мать — молодому, более сильному. Вспомните встречу Ильи Муромца
с похвальщиком…
— Ты — умный, но — чего-то не понимаешь. Непонимающие нравятся мне больше понимающих, но ты… У тебя это не так. Ты хорошо критикуешь, но это стало
твоим ремеслом.
С тобою — скучно. Я думаю, что и тебе тоже скоро станет скучно.
— Смотрите, — указывал он на транспарант, золотые слова которого: «Да будет легок
твой путь к славе и счастью России», заканчивались куском вывески
с такими же золотыми словами: «и К°».
— Нашел я их на шоссе. Этот стоит и орет, проповедует: разогнать, рассеять, а Лидия уговаривает его идти
с ней… «Ненавижу я всех
твоих», — кричит он…
Греми, слава, трубой!
Мы дрались, турок,
с тобой.
По горам
твоим Балканским
Раздалась слава о нас!
— Я не знаю, может быть, это верно, что Русь просыпается, но о
твоих учениках ты, Петр, говоришь смешно. Так дядя Хрисанф рассказывал о рыбной ловле: крупная рыба у него всегда срывалась
с крючка, а домой он приносил костистую мелочь, которую нельзя есть.
— Редактор морщится и от
твоих заметок, находит, что ты слишком мягок
с декадентами, символистами — как их там?
— Не
твое дело, — сказал один, похожий на Вараксина, а другой,
с лицом старого солдата, миролюбиво объяснил...
— И потом еще картина: сверху простерты две узловатые руки зеленого цвета
с красными ногтями, на одной — шесть пальцев, на другой — семь. Внизу пред ними, на коленях, маленький человечек снял
с плеч своих огромную, больше его тела, двуличную голову и тонкими, длинными ручками подает ее этим тринадцати пальцам. Художник объяснил, что картина названа: «В руки
твои предаю дух мой». А руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.
— Меня? Разве я за настроения моего поверенного ответственна? Я говорю в
твоих интересах. И — вот что, — сказала она, натягивая перчатку на пальцы левой руки, — ты возьми-ка себе Мишку, он тебе и комнаты приберет и книги будет в порядке держать, — не хочешь обедать
с Валентином — обед подаст. Да заставил бы его и бумаги переписывать, — почерк у него — хороший. А мальчишка он — скромный, мечтатель только.
«Ты, говорит, не из любви голубей завел, а из зависти, для конкуренции со мной, а конкурировать тебе надобно
с ленью
твоей, не со мной…»
— Это — ужасно, Клим! — воскликнула она, оправляя сетку на голове, и черные драконы
с рукавов халата всползли на плечи ее, на щеки. — Подумай: погибает
твоя страна, и мы все должны спасать ее, чтобы спасти себя. Столыпин — честолюбец и глуп. Я видела этого человека, — нет, он — не вождь! И вот, глупый человек учит царя! Царя…
— Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками, и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: — Да — что ты говоришь, подумай! Я буду говорить
с ним — таким — о тебе! Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия
твоя. Ну — удивил! А знаешь, это — плохо!
—
Твой вопрос — вопрос человека, который хочет определить:
с кем ему идти и как далеко идти.
Конечно, я сама могла бы дать ему по роже, но я не знаю
твоих дел
с ним, и я вообще не хочу вмешиваться в
твои дела, но они мне не нравятся.
— Вот я при барине говорю: согласен
с ним,
с Осипом, а не
с тобой. А тебя считаю вредным за
твое кумовство
с жандармом и за навет
твой на Мишу… Эх, старый бес!
— Она и не
твоя, не моя, а все-таки мы
с тобой в ней — картошка…
— Что ты — спал? — хрипло спросил Дронов, задыхаясь, кашляя; уродливо толстый,
с выпученным животом, он, расстегивая пальто, опустив к ногам своим тяжелый пакет, начал вытаскивать из карманов какие-то свертки, совать их в руки Самгина. — Пища, — объяснил он, вешая пальто. — Мне эта
твоя толстая дурында сказала, что у тебя ни зерна нет.
— Царских подвалов, — пробормотал Дронов. — Дама
твоя познакомила меня
с торговкой этим приятным товаром.
— Совершенно верно: Шидловский, Шингарев, Шульгин, конечно — Милюков, Львов, Половцев и
твой дядя. Это и есть бюро «Прогрессивного блока». Решили бороться
с властью и принять все меры, чтобы армия спокойно дралась.
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка
с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.