— Павля все знает, даже больше, чем папа. Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей не нравится, что папа знаком с другими дамами и
с твоей мамой; она не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь не дама, а солдатова жена.
— Вообразить не могла, что среди вашего брата есть такие… милые уроды. Он перелистывает людей, точно книги. «Когда же мы венчаемся?» — спросила я. Он так удивился, что я почувствовала себя калуцкой дурой. «Помилуй, говорит, какой же я муж, семьянин?» И я сразу поняла: верно, какой он муж? А он — еще: «Да и ты, говорит, разве ты для семейной жизни
с твоими данными?» И это верно, думаю. Ну, конечно, поплакала. Выпьем. Какая это прелесть, рябиновая!
Неточные совпадения
— Он даже перестал дружиться
с Любой, и теперь все
с Варей, потому что Варя молчит, как дыня, — задумчиво говорила Лидия. — А мы
с папой так боимся за Бориса. Папа даже ночью встает и смотрит — спит ли он? А вчера
твоя мама приходила, когда уже было поздно, все спали.
— Мне
твоя мамаша деньги платила не затем, чтобы правду тебе говорить, а чтоб ты
с уличными девицами не гулял, не заразился бы.
—
Твой роман
с Макаровым…
—
С ума ты сходишь! И чего смотрит
твой доктор? Ведь это самоубийство!
— Кстати, знаете, Туробоев, меня издавна оскорбляло известное циническое ругательство. Откуда оно? Мне кажется, что в глубокой древности оно было приветствием, которым устанавливалось кровное родство. И — могло быть приемом самозащиты. Старый охотник говорил: поял
твою мать — молодому, более сильному. Вспомните встречу Ильи Муромца
с похвальщиком…
— Ты — умный, но — чего-то не понимаешь. Непонимающие нравятся мне больше понимающих, но ты… У тебя это не так. Ты хорошо критикуешь, но это стало
твоим ремеслом.
С тобою — скучно. Я думаю, что и тебе тоже скоро станет скучно.
— Смотрите, — указывал он на транспарант, золотые слова которого: «Да будет легок
твой путь к славе и счастью России», заканчивались куском вывески
с такими же золотыми словами: «и К°».
— Нашел я их на шоссе. Этот стоит и орет, проповедует: разогнать, рассеять, а Лидия уговаривает его идти
с ней… «Ненавижу я всех
твоих», — кричит он…
Греми, слава, трубой!
Мы дрались, турок,
с тобой.
По горам
твоим Балканским
Раздалась слава о нас!
— Я не знаю, может быть, это верно, что Русь просыпается, но о
твоих учениках ты, Петр, говоришь смешно. Так дядя Хрисанф рассказывал о рыбной ловле: крупная рыба у него всегда срывалась
с крючка, а домой он приносил костистую мелочь, которую нельзя есть.
— Редактор морщится и от
твоих заметок, находит, что ты слишком мягок
с декадентами, символистами — как их там?
— Не
твое дело, — сказал один, похожий на Вараксина, а другой,
с лицом старого солдата, миролюбиво объяснил...
— И потом еще картина: сверху простерты две узловатые руки зеленого цвета
с красными ногтями, на одной — шесть пальцев, на другой — семь. Внизу пред ними, на коленях, маленький человечек снял
с плеч своих огромную, больше его тела, двуличную голову и тонкими, длинными ручками подает ее этим тринадцати пальцам. Художник объяснил, что картина названа: «В руки
твои предаю дух мой». А руки принадлежат дьяволу, имя ему Разум, и это он убил бога.
— Меня? Разве я за настроения моего поверенного ответственна? Я говорю в
твоих интересах. И — вот что, — сказала она, натягивая перчатку на пальцы левой руки, — ты возьми-ка себе Мишку, он тебе и комнаты приберет и книги будет в порядке держать, — не хочешь обедать
с Валентином — обед подаст. Да заставил бы его и бумаги переписывать, — почерк у него — хороший. А мальчишка он — скромный, мечтатель только.
«Ты, говорит, не из любви голубей завел, а из зависти, для конкуренции со мной, а конкурировать тебе надобно
с ленью
твоей, не со мной…»
— Это — ужасно, Клим! — воскликнула она, оправляя сетку на голове, и черные драконы
с рукавов халата всползли на плечи ее, на щеки. — Подумай: погибает
твоя страна, и мы все должны спасать ее, чтобы спасти себя. Столыпин — честолюбец и глуп. Я видела этого человека, — нет, он — не вождь! И вот, глупый человек учит царя! Царя…
— Еще лучше! — вскричала Марина, разведя руками, и, захохотав, раскачиваясь, спросила сквозь смех: — Да — что ты говоришь, подумай! Я буду говорить
с ним — таким — о тебе! Как же ты сам себя ставишь? Это все мизантропия
твоя. Ну — удивил! А знаешь, это — плохо!
—
Твой вопрос — вопрос человека, который хочет определить:
с кем ему идти и как далеко идти.
Конечно, я сама могла бы дать ему по роже, но я не знаю
твоих дел
с ним, и я вообще не хочу вмешиваться в
твои дела, но они мне не нравятся.
— Вот я при барине говорю: согласен
с ним,
с Осипом, а не
с тобой. А тебя считаю вредным за
твое кумовство
с жандармом и за навет
твой на Мишу… Эх, старый бес!
— Она и не
твоя, не моя, а все-таки мы
с тобой в ней — картошка…
— Что ты — спал? — хрипло спросил Дронов, задыхаясь, кашляя; уродливо толстый,
с выпученным животом, он, расстегивая пальто, опустив к ногам своим тяжелый пакет, начал вытаскивать из карманов какие-то свертки, совать их в руки Самгина. — Пища, — объяснил он, вешая пальто. — Мне эта
твоя толстая дурында сказала, что у тебя ни зерна нет.
— Царских подвалов, — пробормотал Дронов. — Дама
твоя познакомила меня
с торговкой этим приятным товаром.
— Совершенно верно: Шидловский, Шингарев, Шульгин, конечно — Милюков, Львов, Половцев и
твой дядя. Это и есть бюро «Прогрессивного блока». Решили бороться
с властью и принять все меры, чтобы армия спокойно дралась.
— Ну, как я рад, что добрался до тебя! Теперь я пойму, в чем состоят те таинства, которые ты тут совершаешь. Но нет, право, я завидую тебе. Какой дом, как славно всё! Светло, весело, — говорил Степан Аркадьич, забывая, что не всегда бывает весна и ясные дни, как нынче. — И твоя нянюшка какая прелесть! Желательнее было бы хорошенькую горничную в фартучке; но
с твоим монашеством и строгим стилем — это очень хорошо.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Ну, Машенька, нам нужно теперь заняться туалетом. Он столичная штучка: боже сохрани, чтобы чего-нибудь не осмеял. Тебе приличнее всего надеть
твое голубое платье
с мелкими оборками.
Анна Андреевна. У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример
с дочерей Ляпкина-Тяпкина. Что тебе глядеть на них? не нужно тебе глядеть на них. Тебе есть примеры другие — перед тобою мать
твоя. Вот каким примерам ты должна следовать.
Городничий. Ах, боже мой, вы всё
с своими глупыми расспросами! не дадите ни слова поговорить о деле. Ну что, друг, как
твой барин?.. строг? любит этак распекать или нет?
Анна Андреевна. Тебе все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что жизнь нужно совсем переменить, что
твои знакомые будут не то что какой-нибудь судья-собачник,
с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые
твои будут
с самым тонким обращением: графы и все светские… Только я, право, боюсь за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо, какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Осип. «Еще, говорит, и к городничему пойду; третью неделю барин денег не плотит. Вы-де
с барином, говорит, мошенники, и барин
твой — плут. Мы-де, говорит, этаких шерамыжников и подлецов видали».