Неточные совпадения
Уклоняясь от игр, он угрюмо торчал в углах и,
с жадным
напряжением следя за Борисом, ждал, как великой радости, не упадет ли Борис, не ушибется ли?
Климу казалось, что писатель веселится
с великим
напряжением и даже отчаянно; он подпрыгивал, содрогался и потел. Изображая удалого человека, выкрикивая не свои слова, он честно старался рассмешить танцующих и, когда достигал этого, облегченно ухал...
Его все слушали внимательно, а Дронов — жадно приоткрыв рот и не мигая — смотрел в неясное лицо оратора
с таким
напряжением, как будто ждал, что вот сейчас будет сказано нечто, навсегда решающее все вопросы.
Клим не хотел, но не решился отказаться.
С полчаса медленно кружились по дорожкам сада, говоря о незначительном, о пустяках. Клим чувствовал странное
напряжение, как будто он, шагая по берегу глубокого ручья, искал, где удобнее перескочить через него. Из окна флигеля доносились аккорды рояля, вой виолончели, остренькие выкрики маленького музыканта. Вздыхал ветер, сгущая сумрак, казалось, что
с деревьев сыплется теплая, синеватая пыль, окрашивая воздух все темнее.
Держа в руках чашку чая, Варвара слушала ее почтительно и
с тем
напряжением, которое является на лице человека, когда он и хочет, но не может попасть в тон собеседника.
Самгин охотно пошел; он впервые услыхал, что унылую «Дубинушку» можно петь в таком бойком, задорном темпе. Пела ее артель, выгружавшая из трюма баржи соду «Любимова и Сольвэ». На палубе в два ряда стояло десять человек, они быстро перебирали в руках две веревки, спущенные в трюм, а из трюма легко, точно пустые, выкатывались бочки; что они были тяжелы, об этом говорило
напряжение,
с которым двое грузчиков, подхватив бочку и согнувшись, катили ее по палубе к сходням на берег.
Варвара подавленно замолчала тотчас же, как только отъехали от станции Коби. Она сидела, спрятав голову в плечи, лицо ее, вытянувшись, стало более острым. Она как будто постарела, думает о страшном, и
с таким
напряжением,
с каким вспоминают давно забытое, но такое, что необходимо сейчас же вспомнить. Клим ловил ее взгляд и видел в потемневших глазах сосредоточенный, сердитый блеск, а было бы естественней видеть испуг или изумление.
Пред Самгиным над столом возвышалась точно отрезанная и уложенная на ладони голова, знакомое, но измененное лицо, нахмуренное,
с крепко сжатыми губами; в темных глазах —
напряжение человека, который читает напечатанное слишком неясно или мелко.
Самгин отметил, что нижняя пуговица брюк Стратонова расстегнута, но это не было ни смешным, ни неприличным, а только подчеркивало
напряжение, в котором чувствовалось что-то как бы эротическое, что согласовалось
с его крепким голосом и грубой силой слов.
Но в этот вечер они смотрели на него
с вожделением, как смотрят любители вкусно поесть на редкое блюдо. Они слушали его рассказ
с таким безмолвным
напряжением внимания, точно он столичный профессор, который читает лекцию в глухом провинциальном городе обывателям, давно стосковавшимся о необыкновенном. В комнате было тесно, немножко жарко, в полумраке сидели согнувшись покорные люди, и было очень хорошо сознавать, что вчерашний день — уже история.
Она снова тихонько заплакала, а Самгин
с угрюмым
напряжением ощущал, как завязывается новый узел впечатлений.
С поразительной реальностью вставали перед ним дом Марины и дом Лидии, улица в Москве, баррикада, сарай, где застрелили Митрофанова, — фуражка губернатора вертелась в воздухе, сверкал магазин церковной утвари.
«Осталась где-то вне действительности, живет бредовым прошлым», — думал он, выходя на улицу.
С удивлением и даже недоверием к себе он вдруг почувствовал, что десяток дней, прожитых вне Москвы, отодвинул его от этого города и от людей, подобных Татьяне, очень далеко. Это было странно и требовало анализа. Это как бы намекало, что при некотором
напряжении воли можно выйти из порочного круга действительности.
Самгин хотел согласиться
с этой мыслью, но — воздержался. Мать вызывала чувство жалости к ней, и это связывало ему язык. Во всем, что она говорила, он слышал искусственное
напряжение, неискренность, которая, должно быть, тяготила ее.
Он оставил Самгина в состоянии неиспытанно тяжелой усталости, измученным
напряжением, в котором держал его Тагильский. Он свалился на диван, закрыл глаза и некоторое время, не думая ни о чем, вслушивался в смысл неожиданных слов — «актер для себя», «игра
с самим собой». Затем, постепенно и быстро восстановляя в памяти все сказанное Тагильским за три визита, Самгин попробовал успокоить себя...
Говоря это, он мял пальцами подбородок и смотрел в лицо Самгина
с тем
напряжением, за которым чувствуется, что человек думает не о том, на что смотрит. Зрачки его потемнели.
Клим Иванович щелкнул пальцами, ощущая, что вместе
с Дроновым исчезло все, что держало в
напряжении самообороны. Являлось иное настроение, оно не искало слов, слова являлись очень легко и самовольно, хотя беспорядочно.
Он старался говорить не очень громко, памятуя, что
с годами суховатый голос его звучит на высоких нотах все более резко и неприятно. Он избегал пафоса, не позволял себе горячиться, а когда говорил то, что казалось ему особенно значительным, — понижал голос, заметив, что этим приемом усиливает
напряжение внимания слушателей. Говорил он сняв очки, полагая, что блеск и выражение близоруких глаз весьма выгодно подчеркивает силу слов.