Неточные совпадения
Глафира Исаевна брала гитару или другой инструмент, похожий на утку с длинной, уродливо прямо вытянутой шеей; отчаянно звенели струны, Клим находил эту музыку злой, как все, что делала Глафира Варавка. Иногда она вдруг начинала петь густым голосом, в нос и тоже злобно. Слова ее
песен были странно изломаны, связь их непонятна, и от этого воющего пения в комнате становилось еще сумрачней, неуютней. Дети, забившись на диван,
слушали молча и покорно, но Лидия шептала виновато...
Владимирские пастухи-рожечники, с аскетическими лицами святых и глазами хищных птиц, превосходно играли на рожках русские
песни, а на другой эстраде, против военно-морского павильона, чернобородый красавец Главач дирижировал струнным инструментам своего оркестра странную пьесу, которая называлась в программе «Музыкой небесных сфер». Эту пьесу Главач играл раза по три в день, публика очень любила ее, а люди пытливого ума бегали в павильон
слушать, как тихая музыка звучит в стальном жерле длинной пушки.
Самгин понимал, что Козлов рассуждает наивно, но
слушал почтительно и молча, не чувствуя желания возражать, наслаждаясь
песней, слова которой хотя и глупы, но мелодия хороша.
Странно было и даже смешно, что после угрожающей
песни знаменитого певца Алина может
слушать эту жалкую песенку так задумчиво, с таким светлым и грустным лицом. Тихонько, на цыпочках, явился Лютов, сел рядом и зашептал в ухо Самгина...
Алина не пела, а только расстилала густой свой голос под слова Дуняшиной
песни, — наивные, корявенькие слова. Раньше Самгин не считал нужным, да и не умел
слушать слова этих сомнительно «народных»
песен, но Дуняша выговаривала их с раздражающей ясностью...
Было досадно убедиться, что такая, в сущности, некрасивая маленькая женщина, грубо, точно дешевая кукла, раскрашенная, может заставить
слушать ее насмешливо печальную
песню, ненужную, как огонь, зажженный среди ясного дня.
И вот эта чувственная, разнузданная бабенка заставляет
слушать ее, восхищаться ею сотни людей только потому, что она умеет петь глупые
песни, обладает способностью воспроизводить вой баб и девок, тоску самок о самцах.
Размышляя, Самгин
слушал затейливую мелодию невеселой
песни и все более ожесточался против Дуняши, а когда тишину снова взорвало, он, вздрогнув, повторил...
— Стыдно
слушать! Три поколения молодежи пело эту глупую, бездарную
песню. И — почему эта странная молодежь, принимая деятельное участие в политическом движении демократии, не создала ни одной боевой
песни, кроме «Нагаечки» —
песни битых?
Он посидел еще десяток минут,
слушая, как в биллиардной яростно вьется, играет
песня, а ее режет удалой свист, гремит смех, барабанят ноги плясунов, и уже неловко было сидеть одному, как бы демонстрируя против веселья героев.
Да, ты прав, Боткин, — и гораздо больше Платона, — ты, поучавший некогда нас не в садах и портиках (у нас слишком холодно без крыши), а за дружеской трапезой, что человек равно может найти «пантеистическое» наслаждение, созерцая пляску волн морских и дев испанских,
слушая песни Шуберта и запах индейки с трюфлями. Внимая твоим мудрым словам, я в первый раз оценил демократическую глубину нашего языка, приравнивающего запах к звуку.
Бубнов. У-у-ррр! Барбос! Бррю, брлю, брлю! Индюк! Не лай, не ворчи! Пей, гуляй, нос не вешай… Я — всех угощаю! Я, брат, угощать люблю! Кабы я был богатый… я бы… бесплатный трактир устроил! Ей-богу! С музыкой и чтобы хор певцов… Приходи, пей, ешь,
слушай песни… отводи душу! Бедняк-человек… айда ко мне в бесплатный трактир! Сатин! Я бы… тебя бы… бери половину всех моих капиталов! Вот как!
Приказывать не смею, // Прошу тебя покорно.
Слушать песни // Одна моя утеха. Если хочешь, // Не в труд тебе, запой! А за услугу // Готова я служить сама. Накрою // Кленовый стол ширинкой браной, стану // Просить тебя откушать хлеба-соли, // Покланяюсь, попотчую; а завтра // На солнечном восходе разбужу.
Неточные совпадения
Они хранили в жизни мирной // Привычки милой старины; // У них на масленице жирной // Водились русские блины; // Два раза в год они говели; // Любили круглые качели, // Подблюдны
песни, хоровод; // В день Троицын, когда народ // Зевая
слушает молебен, // Умильно на пучок зари // Они роняли слезки три; // Им квас как воздух был потребен, // И за столом у них гостям // Носили блюда по чинам.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то
песню, до такой степени необыкновенную, что сам Селифан
слушал,
слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
Мало-помалу она приучилась на него смотреть, сначала исподлобья, искоса, и все грустила, напевала свои
песни вполголоса, так что, бывало, и мне становилось грустно, когда
слушал ее из соседней комнаты.
Но под конец он вдруг стал опять беспокоен; точно угрызение совести вдруг начало его мучить: «Вот, сижу,
песни слушаю, а разве то мне надобно делать!» — как будто подумал он.
В одной харчевне, перед вечером, пели
песни: он просидел целый час,
слушая, и помнил, что ему даже было очень приятно.