Неточные совпадения
— Не могу же я
сказать: он пошел туда, где
мужики бунтуют! Да и этого не знаю я, где там бунтуют.
Прислуга Алины
сказала Климу, что барышня нездорова, а Лидия ушла гулять; Самгин спустился к реке, взглянул вверх по течению, вниз — Лидию не видно. Макаров играл что-то очень бурное. Клим пошел домой и снова наткнулся на
мужика, тот стоял на тропе и, держась за лапу сосны, ковырял песок деревянной ногой, пытаясь вычертить круг. Задумчиво взглянув в лицо Клима, он уступил ему дорогу и
сказал тихонько, почти в ухо...
Эти слова
мужик произнес шепотом. Затем, посмотрев на реку из-под ладони, он
сказал, тоже очень тихо...
Он
сказал это так убедительно, с таким вдохновенным лицом, что все бесшумно подвинулись к берегу и, казалось, даже розовато-золотая вода приостановила медленное свое течение. Глубоко пронзая песок деревяшкой,
мужик заковылял к мельнице. Алина, вздрогнув, испуганно прошептала...
— Меня? Чем же? — удивленно и с жаром воскликнул Лютов. — Напротив, Лидочка, я ему трешницу прибавил и спасибо
сказал. Он — умный.
Мужик у нас изумительная умница! Он — учит! Он!
— Вчера, на ярмарке, Лютов читал
мужикам стихи Некрасова, он удивительно читает, не так красиво, как Алина, но — замечательно! Слушали его очень серьезно, но потом лысенький старичок спросил: «А плясать — умеешь? Я, говорит, думал, что вы комедианты из театров». Макаров
сказал: «Нет, мы просто — люди». — «Как же это так — просто? Просто людей — не бывает».
Урядник надел фуражку, поправил медали на груди и ударил
мужика по лысому затылку.
Мужик отскочил, побежал, остановясь, погладил голову свою и горестно
сказал, глядя на крыльцо школы...
Двигался он тяжело, как
мужик за сохою, и вообще в его фигуре, жестах, словах было много мужицкого. Вспомнив толстовца, нарядившегося
мужиком, Самгин
сказал Макарову...
— Народ у нас смиренный, он сам бунтовать не любит, — внушительно
сказал Козлов. — Это разные господа, вроде инородца Щапова или казачьего потомка Данилы Мордовцева, облыжно приписывают русскому
мужику пристрастие к «политическим движениям» и враждебность к государыне Москве. Это — сущая неправда, — наш народ казаки вовлекали в бунты. Казак Москву не терпит. Мазепа двадцать лет служил Петру Великому, а все-таки изменил.
Эти люди, бегавшие по раскаленным улицам, как тараканы, восхищали Варвару, она их находила красивыми, добрыми, а Самгин
сказал, что он предпочел бы видеть на границе государства не грузин, армян и вообще каких-то незнакомцев с физиономиями разбойников, а — русских
мужиков.
— Конечно,
мужик у нас поставлен неправильно, — раздумчиво, но уверенно говорил Митрофанов. — Каждому человеку хочется быть хозяином, а не квартирантом. Вот я, например, оклею комнату новыми обоями за свой счет, а вы, как домохозяева,
скажете мне: прошу очистить комнату. Вот какое скучное положение у
мужика, от этого он и ленив к жизни своей. А поставьте его на собственную землю, он вам маком расцветет.
— Староста арестованный, —
сказал один из
мужиков; печник посмотрел на него, плюнул под ноги себе и
сказал...
— Ну, что ж. Яишну кушать желаете? — спросил печник, подмигнув
мужикам, и почти весело
сказал: — Господа обязательно яишну едят.
Ветер нагнал множество весенних облаков, около солнца они были забавно кудрявы, точно парики вельмож восемнадцатого века. По улице воровато бегали с мешками на плечах
мужики и бабы, сновали дети, точно шашки, выброшенные из ящика. Лысый старик, с козлиной бородой на кадыке, проходя мимо Самгина,
сказал...
— Вчера там, — заговорила она, показав глазами на окно, — хоронили
мужика. Брат его, знахарь, коновал,
сказал… моей подруге: «Вот, гляди, человек сеет, и каждое зерно, прободая землю, дает хлеб и еще солому оставит по себе, а самого человека зароют в землю, сгниет, и — никакого толку».
— Не хочит, —
сказал подросток, с улыбкой оглянувшись на седока. — Характерный. Это — наш
мужик, ухо пришивать едет; вчерась, в грозу, ему тесиной ухо надорвало…
— Поручик гвардейской артиллерии, я — в отставке, — поспешно
сказал Муромский, нестерпимо блестящими глазами окинув гостя. — Но, в конце концов, воюет народ,
мужик. Надо идти с ним. В безумие? Да, и в безумие.
— Нет, —
сказал Самгин. Рассказ он читал, но не одобрил и потому не хотел говорить о нем. Меньше всего Иноков был похож на писателя; в широком и как будто чужом пальто, в белой фуражке, с бородою, которая неузнаваемо изменила грубое его лицо, он был похож на разбогатевшего
мужика. Говорил он шумно, оживленно и, кажется, был нетрезв.
— Огненной метлой подмели
мужики уезд… — он
сказал это так звучно и уверенно, как будто вполне твердо знал, что все эти люди ждут от него именно повести о
мужиках.
— Брюхом навалится
мужик, как Митька — у Алексея Толстого, —
сказал ветеринар, широко улыбаясь и явно обрадованный возможностью поспорить.
Из окна конторы высунулось бледное, чернобородое лицо Захария и исчезло; из-за угла вышли четверо
мужиков, двое не торопясь сняли картузы, третий — высокий, усатый — только прикоснулся пальцем к соломенной шляпе, нахлобученной на лицо, а четвертый — лысый, бородатый — счастливо улыбаясь,
сказал звонко...
Из-за угла дома гуськом, один за другим, вышли
мужики; лысый сел на ступень ниже Самгина, улыбнулся ему и звонко
сказал...
Говорил он со вкусом и ловко, как говорят неплохие актеры, играя в «Плодах просвещения» роль того
мужика, который жалуется: «Куренка,
скажем, выгнать некуда». Когда Самгин отметил это, ему показалось, что и другие
мужики театральны, готовы изображать обиженных и угнетенных.
К его удовольствию, усатый
мужик оправдал это впечатление: прилепив слюною окурок папиросы стоймя к ногтю большого пальца левой руки и рассматривая его, он
сказал...
Вдохновляясь, поспешно нанизывая слово на слово, размахивая руками, он долго и непонятно объяснял различие между смыслом и причиной, — острые глазки его неуловимо быстро меняли выражение, поблескивая жалобно и сердито, ласково и хитро. Седобородый, наморщив переносье, открывал и закрывал рот, желая что-то
сказать, но ему мешала оса, летая пред его широким лицом. Третий
мужик, отломив от ступени большую гнилушку, внимательно рассматривал ее.
— Как
скажете: покупать землю, выходить на отруба, али — ждать? Ежели — ждать, мироеды все расхватают. Тут — человек ходит, уговаривает: стряхивайте господ с земли, громите их! Я, говорит, анархист. Громить — просто. В Майдане у Черкасовых — усадьбу сожгли, скот перерезали, вообще — чисто! Пришла пехота, человек сорок резервного батальона, троих
мужиков застрелили, четырнадцать выпороли, баб тоже. Толку в этом — нет.
— Вы, на горке, в дому, чай пьете, а за кирпичным заводом, в ямах, собраньице собралось, пришлый человек речи говорит. Раздразнили
мужика и все дразнят. Порядка до-олго не будет, —
сказал Петр с явным удовольствием и продолжал поучительно...
Захарий скрылся.
Мужики, молча выслушав объяснения Самгина, пошептались, потом лысый, вздохнув,
сказал...
— Глядите — идут! —
сказал седобородый
мужик тихонько; солдат взглянул вниз из-под ладони и, тоже тихонько, свистнул, затем пробормотал, нахмурясь...
— Большая редкость в наши дни, когда как раз даже мальчики и девочки в политику вторглись, — тяжко вздохнув,
сказал Бердников и продолжал комически скорбно: — Особенно девочек жалко, они совсем несъедобны стали, как, примерно, мармелад с уксусом. Вот и Попов тоже политикой уязвлен, марксизму привержен, угрожает
мужика социалистом сделать, хоша
мужик, даже когда он совсем нищий, все-таки не пролетар…
— Пожалуйста, не беспокойтесь! Я не намерен умалять чьих-либо заслуг, а собственных еще не имею. Я хочу
сказать только то, что
скажу: в первом поколении интеллигент являет собой нечто весьма неопределенное, текучее, неустойчивое в сравнении с
мужиком, рабочим…
— А знаешь, что
сказал министр Горемыкин Суворину: «Неплохо, что
мужики усадьбы жгут. Надо встряхнуть дворянство, чтоб оно перестало либеральничать».
— Да пошли ты их к чертовой матери, — мрачно зарычал Денисов. — Пускай на постоялый идут. Завтра,
скажи, завтра поговорим! Вы, Клим Иванович, предоставьте нам все это. Мы Ногайцеву
скажем… напишем. Пустяковое дело. Вы — не беспокойтесь.
Мужика мы насквозь знаем!
— Замечательная. Он — земский начальник в Боровичах. Он так страшно описал своих
мужиков, что профессор Пыльников — он тоже из Боровичей —
сказал: «Все это — верно, но Родионов уже хочет восстановить крепостное право».
Скажите: крепостное право нельзя уже возобновить?
— Не понимаю, что вас беспокоит, —
сказал старичок, пожав плечами. — Это писал очень хозяйственный
мужик.
— Нет, вы подумайте: XIX век мы начали Карамзиным, Пушкиным, Сперанским, а в XX у нас — Гапон, Азеф, Распутин… Выродок из евреев разрушил сильнейшую и, так
сказать, национальную политическую партию страны, выродок из
мужиков, дурак деревенских сказок, разрушает трон…
— А меня, батенька, привезли на грузовике, да-да! Арестовали, черт возьми! Я говорю: «Послушайте, это… это нарушение закона, я, депутат, неприкосновенен». Какой-то студентик, мозгляк, засмеялся: «А вот мы, говорит, прикасаемся!» Не без юмора
сказал, а? С ним — матрос, эдакая, знаете, морда: «Неприкосновенный? — кричит. — А наши депутаты, которых в каторгу закатали, — прикосновенны?» Ну, что ему ответишь? Он же —
мужик, он ничего не понимает…
Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему
сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы
мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
— Да чего вы скупитесь? —
сказал Собакевич. — Право, недорого! Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня что ядреный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый
мужик. Вы рассмотрите: вот, например, каретник Михеев! ведь больше никаких экипажей и не делал, как только рессорные. И не то, как бывает московская работа, что на один час, — прочность такая, сам и обобьет, и лаком покроет!
— А вот что! —
сказал барин, очутившийся на берегу вместе с коропами и карасями, которые бились у ног его и прыгали на аршин от земли. — Это ничего, на это не глядите; а вот штука, вон где!.. А покажите-ка, Фома Большой, осетра. — Два здоровых
мужика вытащили из кадушки какое-то чудовище. — Каков князек? из реки зашел!
— Это я не могу понять, —
сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой
мужик! Ведь это с десятью мильонами черт знает что можно сделать. Ведь это можно так завести, что и общества другого у тебя не будет, как генералы да князья.
— Вон сколько земли оставил впусте! — говорил, начиная сердиться, Костанжогло. — Хоть бы повестил вперед, так набрели бы охотники. Ну, уж если нечем пахать, так копай под огород. Огородом бы взял.
Мужика заставил пробыть четыре года без труда. Безделица! Да ведь этим одним ты уже его развратил и навеки погубил. Уж он успел привыкнуть к лохмотью и бродяжничеству! Это стало уже жизнью его. — И,
сказавши это, плюнул Костанжогло, и желчное расположение осенило сумрачным облаком его чело…