Неточные совпадения
— Почему так рано? — спросила она. Клим рассказал о Дронове и добавил: —
Я не пошел на урок, там, наверное, волнуются. Иван учился отлично, многим
помогал, у него немало друзей.
— Врете, черти! В университет
я попаду, Томилин обещал
помочь…
— Когда тебе хорошо — это
помогает тебе понять
меня как-то особенно? Что-нибудь изменилось во
мне для тебя?
— Разве ты со зла советовал
мне читать «Гигиену брака»? Но
я не читала эту книгу, в ней ведь, наверное, не объяснено, почему именно
я нужна тебе для твоей любви? Это — глупый вопрос? У
меня есть другие, глупее этого. Вероятно, ты прав:
я — дегенератка, декадентка и не гожусь для здорового, уравновешенного человека.
Мне казалось, что
я найду в тебе человека, который
поможет… впрочем,
я не знаю, чего ждала от тебя.
— Что же тут странного? — равнодушно пробормотал Иноков и сморщил губы в кривую улыбку. — Каменщики, которых не побило, отнеслись к несчастью довольно спокойно, — начал он рассказывать. —
Я подбежал, вижу — человеку ноги защемило между двумя тесинами, лежит в обмороке. Кричу какому-то дяде: «
Помоги вытащить», а он
мне: «Не тронь, мертвых трогать не дозволяется». Так и не
помог, отошел. Да и все они… Солдаты — работают, а они смотрят…
«Люди, которые говорят, что жить
поможет революция, наивно говорят,
я думаю.
— Зачем — первый? Вся деревня знала.
Мне только ветер
помог хвост увидать. Она бельишко полоскала в речке, а
я лодку конопатил, и было ветрено, ветер заголил ее со спины,
я вижу — хвост!..
— О, нет! — прервала она. —
Я о нем знала. Иван очень
помогал таким ехать куда нужно. Ему всегда писали: придет человек, и человек приходил.
— Струве, в предисловии к записке Витте о земстве, пытается испугать департамент полиции своим предвидением ужасных жертв. Но
мне кажется, что за этим предвидением скрыто предупреждение: глядите в оба, дураки! И хотя он там же советует «смириться пред историей и смирить самодержавца», но ведь это надобно понимать так: скорее поделитесь с нами властью, и мы вам
поможем в драке…
— Революционеры — это большевики, — сказал Макаров все так же просто. — Они бьют прямо: лбом в стену. Вероятно — так и надо, но
я, кажется, не люблю их.
Я помогал им, деньгами и вообще… прятал кого-то и что-то. А ты
помогал?
— Потому что — авангард не побеждает, а погибает, как сказал Лютов? Наносит первый удар войскам врага и — погибает? Это — неверно. Во-первых — не всегда погибает, а лишь в случаях недостаточно умело подготовленной атаки, а во-вторых — удар-то все-таки наносит! Так вот, Самгин, мой вопрос:
я не хочу гражданской войны, но
помогал и, кажется, буду
помогать людям, которые ее начинают. Тут у
меня что-то неладно. Не согласен
я с ними, не люблю, но, представь, — как будто уважаю и даже…
— Что делать-то? А — вам ничего не надобно делать,
я сама… Сама все сделаю. Медник
поможет. Нехорошо, станут спрашивать вас, отчего слуга удавился?
«В другое время
я бы
помог ей».
—
Я — усмиряю, и
меня — тоже усмиряют. Стоит предо
мной эдакий великолепный старичище, морда — умная, честная морда — орел! Схватил
я его за бороду, наган — в нос. «Понимаешь?», говорю. «Так точно, ваше благородие, понимаю, говорит, сам — солдат турецкой войны, крест, медали имею, на усмирение хаживал, мужиков порол, стреляйте
меня, — достоин! Только, говорит, это делу не
поможет, ваше благородие, жить мужикам — невозможно, бунтовать они будут, всех не перестреляете». Н-да… Вот — морда, а?
— Алеша-то Гогин, должно быть, не знает, что арест на деньги наложен был
мною по просьбе Кутузова. Ладно, это
я устрою, а ты
мне поможешь, — к своему адвокату
я не хочу обращаться с этим делом. Ты — что же, — в одной линии со Степаном?
— Святая истина! — вскричал Безбедов, подняв руки на уровень лица, точно защищаясь, готовясь оттолкнуть от себя что-то. —
Я — человек без средств, бедный человек, ничем не могу
помочь, никому и ничему! — Эти слова он прокричал, явно балаганя, клоунски сделав жалкую гримасу скупого торгаша.
— Что
я знаю о нем? Первый раз вижу, а он — косноязычен. Отец его — квакер, приятель моего супруга,
помогал духоборам устраиваться в Канаде. Лионель этот, — имя-то на цветок похоже, — тоже интересуется диссидентами, сектантами, книгу хочет писать.
Я не очень люблю эдаких наблюдателей, соглядатаев. Да и неясно: что его больше интересует — сектантство или золото? Вот в Сибирь поехал. По письмам он интереснее, чем в натуре.
— Это — мой дядя. Может быть, вы слышали его имя? Это о нем на днях писал камрад Жорес. Мой брат, — указала она на солдата. — Он — не солдат, это только костюм для эстрады. Он — шансонье, пишет и поет песни,
я помогаю ему делать музыку и аккомпанирую.
— Лучше помогите-ка
мне стол накрыть, ужинать пора.
—
Мне ничего неизвестно, — сказала женщина, не
помогая Самгину раздеться, а когда он пошел из прихожей в комнаты, встала на дороге ему.
— На бирже будем играть, ты и
я. У
меня верная рука есть, человек неограниченных возможностей, будущий каторжник или — самоубийца. Он — честный, но сумасшедший. Он
поможет нам сделать деньги.
— Хотите, чтоб
я вам
помогла найти квартиру?
— Да — нет,
я — серьезно!
Я ведь знаю твои… вкусы. Если б моя воля,
я бы специально для тебя устроил целую серию катастроф, войну, землетрясение, глад, мор, потоп —
помогай людям, Тося!
— Что же? Очень хорошо.
Я — рад
помочь коллеге. Иван Матвеич подробно рассказал
мне…
Я отберу дела, которые требуют… То есть несколько залежались… Пожалуйста.
«
Я не первый раз вижу, как убивают», — напомнил он себе, но это не
помогло, и, согнувшись над столом, он глотал остывший, противный чай, слушая пониженные голоса.
Против моего ожидания, оказалось, что, кроме двух стихов, придуманных мною сгоряча, я, несмотря на все усилия, ничего дальше не мог сочинить. Я стал читать стихи, которые были в наших книгах; но ни Дмитриев, ни Державин не
помогли мне — напротив, они еще более убедили меня в моей неспособности. Зная, что Карл Иваныч любил списывать стишки, я стал потихоньку рыться в его бумагах и в числе немецких стихотворений нашел одно русское, принадлежащее, должно быть, собственно его перу.
Неточные совпадения
Ты говорил со
мной в тиши, // Когда
я бедным
помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
— Есть у
меня, пожалуй, трехмиллионная тетушка, — сказал Хлобуев, — старушка богомольная: на церкви и монастыри дает, но
помогать ближнему тугенька. А старушка очень замечательная. Прежних времен тетушка, на которую бы взглянуть стоило. У ней одних канареек сотни четыре. Моськи, и приживалки, и слуги, каких уж теперь нет. Меньшому из слуг будет лет шестьдесят, хоть она и зовет его: «Эй, малый!» Если гость как-нибудь себя не так поведет, так она за обедом прикажет обнести его блюдом. И обнесут, право.
Прежде, покамест был помоложе, так
мне казалось, что все дело в деньгах, что если бы
мне в руки сотни тысяч,
я бы осчастливил множество:
помог бы бедным художникам, завел бы библиотеки, полезные заведения, собрал бы коллекции.
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко
мне приходят мужики из его деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились,
помогать в работах не хотят, все в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
Употреблю все, чтобы
помочь вам сделаться тем, чем вы должны быть, чем вам назначила быть ваша добрая, внутри вас же самих заключенная природа ваша, чтобы не даром была любовь ваша ко
мне, чтобы
я, точно, был кормилец ваш!»