Неточные совпадения
В углу двора, между конюшней и каменной стеной недавно выстроенного дома соседей, стоял, умирая без солнца, большой вяз, у ствола его были сложены
старые доски и бревна, а на них, в уровень с крышей конюшни, лежал плетенный из прутьев возок дедушки. Клим и Лида влезали в этот возок и сидели в нем, беседуя. Зябкая девочка прижималась к Самгину, и ему было особенно томно приятно чувствовать ее крепкое,
очень горячее тело, слушать задумчивый и ломкий голосок.
— Ты, конечно, считаешь это все предрассудком, а я люблю поэзию предрассудков. Кто-то сказал: «Предрассудки — обломки
старых истин». Это
очень умно. Я верю, что
старые истины воскреснут еще более прекрасными.
— Один естественник, знакомый мой,
очень даровитый парень, но — скотина и альфонс, — открыто живет с богатой,
старой бабой, — хорошо сказал: «Мы все живем на содержании у прошлого». Я как-то упрекнул его, а он и — выразился. Тут, брат, есть что-то…
Клим удивлялся. Он не подозревал, что эта женщина умеет говорить так просто и шутливо. Именно простоты он не ожидал от нее; в Петербурге Спивак казалась замкнутой, связанной трудными думами. Было приятно, что она говорит, как со
старым и близким знакомым. Между прочим она спросила: с дровами сдается флигель или без дров, потом поставила еще несколько
очень житейских вопросов, все это легко, мимоходом.
— Какой… бесподобный этот Тимофей Степанович, — сказала Варвара и, отмахнув рукою от лица что-то невидимое, предложила пройтись по городу. На улице она оживилась; Самгин находил оживление это искусственным, но ему нравилось, что она пытается шутить. Она говорила, что город
очень удобен для стариков,
старых дев, инвалидов.
Варвара не
очень крикливо обставила ее новой мебелью, Клим взял себе все
старое, накопленное дядей Хрисанфом, и устроил солидный кабинет.
Много пил чаю, рассказывал уличные и трактирные сценки,
очень смешил ими Варвару и утешал Самгина, поддерживая его убеждение, что, несмотря на суету интеллигенции, жизнь, в глубине своей, покорно повинуется
старым, крепким навыкам и законам.
В ее рассказах жизнь напоминала Самгину бесконечную работу добродушной и глуповатой горничной Варвары,
старой девицы, которая
очень искусно сшивала на продажу из пестреньких ситцевых треугольников покрышки для одеял.
Хор бравурно и довольно стройно запел на какой-то
очень знакомый мотив ходившие в списках стихи
старого народника, один из таких списков лежал у Самгина в коллекции рукописей, запрещенных цензурой.
Тусклое солнце висело над кладбищем, освещая, сквозь знойную муть, кресты над могилами и выше всех крестов, на холме, под сенью великолепно пышной березы, — три ствола от одного корня, — фигуру мраморного ангела,
очень похожего на больничную сиделку,
старую деву.
Он снова почувствовал прилив благодарности к
старой рабыне. Но теперь к благодарности примешивалось смущение,
очень похожее на стыд. Было почему-то неловко оставаться наедине с самим собою. Самгин оделся и вышел на двор.
— А я собралась на панихиду по губернаторе. Но время еще есть. Сядем. Послушай, Клим, я ничего не понимаю! Ведь дана конституция, что же еще надо? Ты
постарел немножко: белые виски и
очень страдальческое лицо. Это понятно — какие дни! Конечно, он жестоко наказал рабочих, но — что ж делать, что?
— Вы заметили, что мы вводим в
старый текст кое-что от современности? Это
очень нравится публике. Я тоже начинаю немного сочинять, куплеты Калхаса — мои. — Говорил он стоя, прижимал перчатку к сердцу и почтительно кланялся кому-то в одну из лож. — Вообще — мы стремимся дать публике веселый отдых, но — не отвлекая ее от злобы дня. Вот — высмеиваем Витте и других, это, я думаю, полезнее, чем бомбы, — тихонько сказал он.
Положение писателя — трудное: нужно сочинять новых героев, попроще, поделовитее, а это — не
очень ловко в те дни, когда
старые герои еще не все отправлены на каторгу, перевешаны.
— Ну, это — слишком! — возразила Марина, прикрыв глаза. — Она — сентиментальная
старая дева,
очень несчастная, влюблена в меня, а он — ничтожество, лентяй. И враль — выдумал, что он художник, учитель и богат, а был таксатором, уволен за взятки, судился. Картинки он малюет, это верно.
Самгин оглядывался. Комната была обставлена, как в дорогом отеле, треть ее отделялась темно-синей драпировкой, за нею — широкая кровать, оттуда доносился
очень сильный запах духов. Два открытых окна выходили в небольшой
старый сад, ограниченный стеною, сплошь покрытой плющом, вершины деревьев поднимались на высоту окон, сладковато пахучая сырость втекала в комнату, в ней было сумрачно и душно. И в духоте этой извивался тонкий, бабий голосок, вычерчивая словесные узоры...
— Начальство
очень обозлилось за пятый год. Травят мужиков. Брата двоюродного моего в каторгу на четыре года погнали, а шабра — умнейший, спокойный был мужик, — так его и вовсе повесили. С баб и то взыскивают, за старое-то, да! Разыгралось начальство прямо… до бесстыдства! А помещики-то новые, отрубники, хуторяне действуют вровень с полицией. Беднота говорит про них: «Бывало — сами водили нас усадьбы жечь, господ сводить с земли, а теперь вот…»
— Куда вы? Подождите, здесь ужинают, и
очень вкусно. Холодный ужин и весьма неплохое вино. Хозяева этой
старой посуды, — показал он широким жестом на пестрое украшение стен, — люди добрые и широких взглядов. Им безразлично, кто у них ест и что говорит, они достаточно богаты для того, чтоб участвовать в истории; войну они понимают как основной смысл истории, как фабрикацию героев и вообще как нечто
очень украшающее жизнь.
— Ночевал у меня, Тося прислала. Сильно
постарел,
очень! Вы — не переписывались?
Неточные совпадения
Для пополнения картины не было недостатка в петухе, предвозвестнике переменчивой погоды, который, несмотря на то что голова продолблена была до самого мозгу носами других петухов по известным делам волокитства, горланил
очень громко и даже похлопывал крыльями, обдерганными, как
старые рогожки.
Первый день я провел
очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились как
старые приятели. Я предложил ему свою комнату. Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
В самой же комнате было всего только два стула и клеенчатый
очень ободранный диван, перед которым стоял
старый кухонный сосновый стол, некрашеный и ничем не покрытый.
Это был
очень молодой человек, лет двадцати двух, с смуглою и подвижною физиономией, казавшеюся
старее своих лет, одетый по моде и фатом, с пробором на затылке, расчесанный и распомаженный, со множеством перстней и колец на белых, отчищенных щетками пальцах и золотыми цепями на жилете.
Вдруг подле него очутилась Соня. Она подошла едва слышно и села с ним рядом. Было еще
очень рано, утренний холодок еще не смягчился. На ней был ее бедный,
старый бурнус и зеленый платок. Лицо ее еще носило признаки болезни, похудело, побледнело, осунулось. Она приветливо и радостно улыбнулась ему, но, по обыкновению, робко протянула ему свою руку.