Неточные совпадения
Клим был слаб здоровьем,
и это усиливало любовь
матери;
отец чувствовал себя виноватым в том, что дал сыну неудачное имя, бабушка, находя имя «мужицким», считала, что ребенка обидели, а чадолюбивый дед Клима, организатор
и почетный попечитель ремесленного училища для сирот, увлекался педагогикой, гигиеной
и, явно предпочитая слабенького Клима здоровому Дмитрию, тоже отягчал внука усиленными заботами о нем.
Из рассказов
отца,
матери, бабушки гостям Клим узнал о себе немало удивительного
и важного: оказалось, что он, будучи еще совсем маленьким, заметно отличался от своих сверстников.
— Со всех сторон плохо говоришь, — кричал Варавка,
и Клим соглашался: да,
отец плохо говорит
и всегда оправдываясь, точно нашаливший.
Мать тоже соглашалась с Варавкой.
— Да ты с ума сошла, Вера! — ужаснулась Мария Романовна
и быстро исчезла, громко топая широкими, точно копыта лошади, каблуками башмаков. Клим не помнил, чтобы
мать когда-либо конфузилась, как это часто бывало с
отцом. Только однажды она сконфузилась совершенно непонятно; она подрубала носовые платки, а Клим спросил ее...
Когда говорили интересное
и понятное, Климу было выгодно, что взрослые забывали о нем, но, если споры утомляли его, он тотчас напоминал о себе,
и мать или
отец изумлялись...
И быстреньким шепотом он поведал, что тетка его, ведьма, околдовала его, вогнав в живот ему червя чревака, для того чтобы он, Дронов, всю жизнь мучился неутолимым голодом. Он рассказал также, что родился в год, когда
отец его воевал с турками, попал в плен, принял турецкую веру
и теперь живет богато; что ведьма тетка, узнав об этом, выгнала из дома
мать и бабушку
и что
мать очень хотела уйти в Турцию, но бабушка не пустила ее.
Но
мать, не слушая
отца, — как она часто делала, — кратко
и сухо сказала Климу, что Дронов все это выдумал: тетки-ведьмы не было у него;
отец помер, его засыпало землей, когда он рыл колодезь,
мать работала на фабрике спичек
и умерла, когда Дронову было четыре года, после ее смерти бабушка нанялась нянькой к брату Мите; вот
и все.
— Оставь, кажется, кто-то пришел, — услышал он сухой шепот
матери; чьи-то ноги тяжело шаркнули по полу, брякнула знакомым звуком медная дверца кафельной печки,
и снова установилась тишина, подстрекая вслушаться в нее. Шепот
матери удивил Клима, она никому не говорила ты, кроме
отца, а
отец вчера уехал на лесопильный завод. Мальчик осторожно подвинулся к дверям столовой, навстречу ему вздохнули тихие, усталые слова...
Уши
отца багровели, слушая Варавку, а отвечая ему, Самгин смотрел в плечо его
и притопывал ногой, как точильщик ножей, ножниц. Нередко он возвращался домой пьяный, проходил в спальню
матери,
и там долго был слышен его завывающий голосок. В утро последнего своего отъезда он вошел в комнату Клима, тоже выпивши, сопровождаемый негромким напутствием
матери...
Это так смутило его, что он забыл ласковые слова, которые хотел сказать ей, он даже сделал движение в сторону от нее, но
мать сама положила руку на плечи его
и привлекла к себе, говоря что-то об
отце, Варавке, о мотивах разрыва с
отцом.
Мать сидела против него, как будто позируя портретисту. Лидия
и раньше относилась к
отцу не очень ласково, а теперь говорила с ним небрежно, смотрела на него равнодушно, как на человека, не нужного ей. Тягостная скука выталкивала Клима на улицу. Там он видел, как пьяный мещанин покупал у толстой, одноглазой бабы куриные яйца, брал их из лукошка
и, посмотрев сквозь яйцо на свет, совал в карман, приговаривая по-татарски...
Моя
мать, очень суеверная, видя в этом какое-то указание свыше,
и уговорила
отца оставить мальчика у нас.
— О! Их нет, конечно. Детям не нужно видеть больного
и мертвого
отца и никого мертвого, когда они маленькие. Я давно увезла их к моей
матери и брату. Он — агроном,
и у него — жена, а дети — нет,
и она любит мои до смешной зависти.
В одном письме
мать доказывала необходимость съездить в Финляндию. Климу показалось, что письмо написано в тоне обиды на
отца за то, что он болен,
и, в то же время, с полным убеждением, что
отец должен был заболеть опасно. В конце письма одна фраза заставила Клима усмехнуться...
— Кстати, тут
отец помер,
мать была человек больной
и, опасаясь, что я испорчусь, женила меня двадцати лет, через четыре года — овдовел, потом — снова женился
и овдовел через семь лет.
— Ненависть — я не признаю. Ненавидеть — нечего, некого. Озлиться можно на часок, другой, а ненавидеть — да за что же? Кого? Все идет по закону естества.
И — в гору идет. Мой
отец бил мою
мать палкой, а я вот… ни на одну женщину не замахивался даже… хотя, может, следовало бы
и ударить.
Крылатая женщина в белом поет циничные песенки, соблазнительно покачивается, возбуждая, разжигая чувственность мужчин,
и заметно, что женщины тоже возбуждаются, поводят плечами; кажется, что по спинам их пробегает судорога вожделения. Нельзя представить, что
и как могут думать
и думают ли эти
отцы,
матери о студентах, которых предположено отдавать в солдаты, о России, в которой кружатся, все размножаясь, люди, настроенные революционно,
и потомок удельных князей одобрительно говорит о бомбе анархиста.
Слова эти слушают
отцы,
матери, братья, сестры, товарищи, невесты убитых
и раненых. Возможно, что завтра окраины снова пойдут на город, но уже более густой
и решительной массой, пойдут на смерть. «Рабочему нечего терять, кроме своих цепей».
— Милый, я — рада! Так рада, что — как пьяная
и даже плакать хочется! Ой, Клим, как это удивительно, когда чувствуешь, что можешь хорошо делать свое дело! Подумай, — ну, что я такое? Хористка,
мать — коровница,
отец — плотник,
и вдруг — могу! Какие-то морды, животы перед глазами, а я — пою,
и вот, сейчас — сердце разорвется, умру! Это… замечательно!
Неточные совпадения
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная
мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с
отцом к почтенной старухе
и встретила у ней Вронского.
Это было ему тем более неприятно, что по некоторым словам, которые он слышал, дожидаясь у двери кабинета,
и в особенности по выражению лица
отца и дяди он догадывался, что между ними должна была итти речь о
матери.
Алексей Александрович рос сиротой. Их было два брата.
Отца они не помнили,
мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник
и когда-то любимец покойного императора, воспитал их.
Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи
и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что
отец его святой
и что
мать его умерла.
Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит,
и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об
отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об
отце думать.