— Мне вредно лазить по лестницам, у меня
ноги болят, — сказал он и поселился у писателя в маленькой комнатке, где жила сестра жены его. Сестру устроили в чулане. Мать нашла, что со стороны дяди Якова бестактно жить не у нее, Варавка согласился...
Если б не мешало нездоровье, —
ноги болят, ходить не могу, — так я сам, лично явился бы на квартиру вашу для этой беседы.
Неточные совпадения
— У меня
болят ноги, — сказал он.
У Варавки
болели ноги, он стал ходить опираясь на палку. Кривыми
ногами шагал по песку Иван Дронов, нелюдимо посматривая на взрослых и детей, переругиваясь с горничными и кухарками. Варавка возложил на него трудную обязанность выслушивать бесконечные капризы и требования дачников. Дронов выслушивал и каждый вечер являлся к Варавке с докладом. Выслушав угрюмое перечисление жалоб и претензий, дачевладелец спрашивал, мясисто усмехаясь в бороду...
Песня мешала уснуть, точно зубная
боль, еще не очень сильная, но грозившая разыграться до мучительной. Самгин спустил
ноги с нар, осторожно коснулся деревянного пола и зашагал по камере, ступая на пальцы, как ходят по тонкому слою льда или по непрочной, гибкой дощечке через грязь.
— Лютов был, — сказала она, проснувшись и морщась. — Просил тебя прийти в больницу. Там Алина с ума сходит. Боже мой, — как у меня голова
болит! И какая все это… дрянь! — вдруг взвизгнула она, топнув
ногою. — И еще — ты! Ходишь ночью… Бог знает где, когда тут… Ты уже не студент…
Анфимьевна простудилась и
заболела. Последний раз Самгин видел ее на
ногах поздно вечером, на другой день после того, как удавился повар.
На диване было неудобно, жестко,
болел бок, ныли кости плеча. Самгин решил перебраться в спальню, осторожно попробовал встать, — резкая
боль рванула плечо,
ноги подогнулись. Держась за косяк двери, он подождал, пока
боль притихла, прошел в спальню, посмотрел в зеркало: левая щека отвратительно опухла, прикрыв глаз, лицо казалось пьяным и, потеряв какую-то свою черту, стало обидно похоже на лицо регистратора в окружном суде, человека, которого часто одолевали флюсы.
Он чувствовал себя физически измятым борьбой против толпы своих двойников, у него тупо
болела поясница и ныли мускулы
ног, как будто он в самом деле долго бежал.
Руку Самгина он стиснул так крепко, что Клим от
боли даже топнул
ногой. Марина увезла его к себе в магазин, — там, как всегда, кипел самовар и, как всегда, было уютно, точно в постели, перед крепким, но легким сном.
— Конечно, назад, да зачем назначать? Сама мне, ведьма, час назначила. Мне ведь крюк. Да и куда, к черту, ей шляться, не понимаю? Круглый год сидит, ведьма, киснет,
ноги болят, а тут вдруг и на гулянье!
— Вот я и домой пришел! — говорил он, садясь на лавку у дверей и не обращая никакого внимания на присутствующих. — Вишь, как растянул вражий сын, сатана, дорогу! Идешь, идешь, и конца нет! Ноги как будто переломал кто-нибудь. Достань-ка там, баба, тулуп, подостлать мне. На печь к тебе не приду, ей-богу, не приду:
ноги болят! Достань его, там он лежит, близ покута; гляди только, не опрокинь горшка с тертым табаком. Или нет, не тронь, не тронь! Ты, может быть, пьяна сегодня… Пусть, уже я сам достану.
Я шагал в полной тишине среди туманных призраков и вдруг почувствовал какую-то странную боль в левой ноге около щиколотки; боль эта стала в конце концов настолько сильной, что заставила меня остановиться. Я оглядывался, куда бы присесть, чтоб переобуться, но скамейки нигде не было видно, а
нога болела нестерпимо.
Неточные совпадения
— Бессонница. Все поясница
болит, и
нога, что повыше косточки, так вот и ломит.
Он приподнялся с усилием. Голова его
болела; он встал было на
ноги, повернулся в своей каморке и упал опять на диван.
Ему приятно было чувствовать эту легкую
боль в сильной
ноге, приятно было мышечное ощущение движений своей груди при дыхании.
Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без
боли в
ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело.
Одна мысль эта так раздражала Алексея Александровича, что, только представив себе это, он замычал от внутренней
боли и приподнялся и переменил место в карете и долго после того, нахмуренный, завертывал свои зябкие и костлявые
ноги пушистым пледом.