Неточные совпадения
Он употреблял церковнославянские слова: аще, ибо, паче, дондеже, поелику, паки и паки; этим он явно, но
не очень успешно старался рассмешить людей. Он восторженно рассказывал о красоте лесов и полей, о патриархальности деревенской жизни, о выносливости баб и уме мужиков, о душе народа,
простой и мудрой, и о том, как эту душу отравляет город. Ему часто приходилось объяснять слушателям незнакомые им слова: па́морха, мурцовка, мо́роки, сугрев, и он
не без гордости заявлял...
— Иногда кажется, что понимать — глупо. Я несколько раз ночевал в поле; лежишь на спине,
не спится, смотришь на звезды, вспоминая книжки, и вдруг — ударит, — эдак, знаешь, притиснет: а что, если величие и необъятность вселенной только — глупость и чье-то неумение устроить мир понятнее,
проще?
Клим поклонился, наблюдая, как безуспешно она пытается собрать волосы. Он молчал. Память
не подсказывала значительных слов, а
простые, обыденные слова
не доходили до этой девушки. Его смущало ощущение какой-то неловкости или опасности.
— Но, по вере вашей, Кутузов, вы
не можете претендовать на роль вождя. Маркс
не разрешает это, вождей — нет, историю делают массы. Лев Толстой развил эту ошибочную идею понятнее и
проще Маркса, прочитайте-ка «Войну и мир».
—
Не правда ли — странно? Такой
простой, худенький. Это
не нужно, по-моему.
— Но — это потому, что мы народ метафизический. У нас в каждом земском статистике Пифагор спрятан, и статистик наш воспринимает Маркса как Сведенборга или Якова Беме. И науку мы
не можем понимать иначе как метафизику, — для меня, например, математика суть мистика цифр, а
проще — колдовство.
—
Не сердись, — сказал Макаров, уходя и споткнувшись о ножку стула, а Клим, глядя за реку, углубленно догадывался: что значат эти все чаще наблюдаемые изменения людей? Он довольно скоро нашел ответ,
простой и ясный: люди пробуют различные маски, чтоб найти одну, наиболее удобную и выгодную. Они колеблются, мечутся, спорят друг с другом именно в поисках этих масок, в стремлении скрыть свою бесцветность, пустоту.
В
простых, ленивых вопросах о Варавке, о Вере Петровне Клим
не различал ничего подозрительного.
«Приходится соглашаться с моим безногим сыном, который говорит такое: раньше революция на испанский роман с приключениями похожа была, на опасную, но весьма приятную забаву, как, примерно, медвежья охота, а ныне она становится делом сугубо серьезным, муравьиной работой множества
простых людей. Сие, конечно, есть пророчество, однако
не лишенное смысла. Действительно: надышали атмосферу заразительную, и доказательством ее заразности
не одни мы, сущие здесь пьяницы, служим».
Так и
простоял Самгин до поры, пока
не раздался торжественный звон бесчисленных колоколов. Загремело потрясающее ура тысяч глоток, пронзительно пели фанфары, ревели трубы военного оркестра, трещали барабаны и непрерывно звучал оглушающий вопль...
— Странные характеры наблюдаю я у современной молодежи, — продолжала она, посыпая клубнику сахаром. — Мы жили
проще, веселее. Те из нас, кто шел в революцию, шли со стихами, а
не с цифрами…
Озабоченный желанием укротить словесный бунт Лидии, сделать ее
проще, удобнее, он
не думал ни о чем, кроме нее, и хотел только одного: чтоб она забыла свои нелепые вопросы,
не сдабривала раздражающе мутным ядом его медовый месяц.
Это
не самые богатые люди, но они именно те «чернорабочие,
простые люди», которые, по словам историка Козлова,
не торопясь налаживают крепкую жизнь, и они значительнее крупных богачей, уже сытых до конца дней, обленившихся и равнодушных к жизни города.
Лидия пожала его руку молча. Было неприятно видеть, что глаза Варвары провожают его с явной радостью. Он ушел, оскорбленный равнодушием Лидии, подозревая в нем что-то искусственное и демонстративное. Ему уже казалось, что он ждал: Париж сделает Лидию более
простой, нормальной, и, если даже несколько развратит ее, — это пошло бы только в пользу ей. Но, видимо, ничего подобного
не случилось и она смотрит на него все теми же глазами ночной птицы, которая
не умеет жить днем.
Но
не это сходство было приятно в подруге отца, а сдержанность ее чувства, необыкновенность речи, необычность всего, что окружало ее и, несомненно, было ее делом, эта чистота, уют,
простая, но красивая, легкая и крепкая мебель и ярко написанные этюды маслом на стенах. Нравилось, что она так хорошо и, пожалуй, метко говорит некролог отца. Даже
не показалось лишним, когда она, подумав, покачав головою, проговорила тихо и печально...
«Вот об этих русских женщинах Некрасов забыл написать. И никто
не написал, как значительна их роль в деле воспитания русской души, а может быть, они прививали народолюбие больше, чем книги людей, воспитанных ими, и более здоровое, — задумался он. — «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет», — это красиво, но полезнее войти в будничную жизнь вот так глубоко, как входят эти,
простые, самоотверженно очищающие жизнь от пыли, сора».
В последний вечер пред отъездом в Москву Самгин сидел в Монастырской роще, над рекою, прислушиваясь, как музыкально колокола церквей благовестят ко всенощной, — сидел, рисуя будущее свое: кончит университет, женится на
простой, здоровой девушке, которая
не мешала бы жить, а жить надобно в провинции, в тихом городе,
не в этом, где слишком много воспоминаний, но в таком же вот, где подлинная и грустная правда человеческой жизни
не прикрыта шумом нарядных речей и выдумок и где честолюбие людское понятней,
проще.
Но
проще всего было
не думать о Дунаеве.
«Побывав на сцене, она как будто стала
проще», — подумал Самгин и начал говорить с нею в привычном, небрежно шутливом тоне, но скоро заметил, что это
не нравится ей; вопросительно взглянув на него раз-два, она сжалась, примолкла. Несколько свиданий убедили его, что держаться с нею так, как он держался раньше, уже нельзя, она
не принимает его шуточек, протестует против его тона молчанием; подожмет губы, прикроет глаза ресницами и — молчит. Это и задело самолюбие Самгина, и обеспокоило его, заставив подумать...
Рассказывая, она смотрела в угол сада, где, между зеленью, был виден кусок крыши флигеля с закоптевшей трубой; из трубы поднимался голубоватый дымок, такой легкий и прозрачный, как будто это и
не дым, а гретый воздух. Следя за взглядом Варвары, Самгин тоже наблюдал, как струится этот дымок, и чувствовал потребность говорить о чем-нибудь очень
простом, житейском, но
не находил о чем; говорила Варвара...
Клим лежал, закрыв глаза, и думал, что Варвара уже внесла в его жизнь неизмеримо больше того, что внесли Нехаева и Лидия. А Нехаева — права: жизнь, в сущности,
не дает ни одной капли меда,
не сдобренной горечью. И следует жить
проще, да…
— Это — верно, — сказал он ей. — Собственно, эти суматошные люди,
не зная, куда себя девать, и создают так называемое общественное оживление в стенах интеллигентских квартир, в пределах Москвы, а за пределами ее тихо идет нормальная, трудовая жизнь
простых людей…
— Хотя
не верю, чтоб человек с такой рожей и фигурой… отнимал себя от женщины из философических соображений, а
не из
простой боязни быть отцом… И эти его сожаления, что женщины
не родят…
— Замечательно — как вы
не догадались обо мне тогда, во время студенческой драки? Ведь если б я был
простой человек, разве мне дали бы сопровождать вас в полицию? Это — раз. Опять же и то: живет человек на глазах ваших два года, нигде
не служит, все будто бы места ищет, а — на что живет, на какие средства? И ночей дома
не ночует. Простодушные люди вы с супругой. Даже боязно за вас, честное слово! Анфимьевна — та, наверное, вором считает меня…
— Совершенно невозможный для общежития народ, вроде как блаженный и безумный. Каждая нация имеет своих воров, и ничего против них
не скажешь, ходят люди в своей профессии нормально, как в резиновых калошах. И — никаких предрассудков, все понятно. А у нас самый ничтожный человечишка,
простой карманник, обязательно с фокусом, с фантазией. Позвольте рассказать… По одному поручению…
— По-моему, это
не революция, а
простая уголовщина, вроде как бы любовника жены убить. Нарядился офицером и в качестве самозванца — трах! Это уж
не государство, а… деревня. Где же безопасное государство, ежели все стрелять начнут?
Было жалко его, но думать о нем — некогда. Количество раздражающих впечатлений быстро возрастало. Самгин видел, что молодежь становится
проще, но
не так, как бы он хотел. Ему казалась возмутительной поспешность, с которой студенты-первокурсники, вчерашние гимназисты, объявляли себя эсерами и эсдеками, раздражала легкость, с которой решались ими социальные вопросы.
— Она казалась мне скромной, преданной делу… Очень
простая… Вообще —
не яркая.
Говорила чья-то круглая, мягкая спина в измятой чесунче, чесунча на спине странно шевелилась, точно под нею бегали мыши, в спину неловко вставлена лысоватая голова с толстыми ушами синеватого цвета. Самгин подумал, что большинство людей и физически тоже безобразно. А
простых людей как будто и вовсе
не существует. Некоторые притворяются
простыми, но, в сущности, они подобны алгебраическим задачам с тремя — со многими — неизвестными.
— Надо бежать, уходить, — кричал Самгин Туробоеву, крепко прижимаясь к забору,
не желая, чтоб Туробоев заметил, как у него дрожат ноги. В нем отчаянно кричало
простое слово: «Зачем? Зачем?», и, заглушая его, он убеждал окружающих...
Он снова начал о том, как тяжело ему в городе. Над полем, сжимая его, уже густел синий сумрак, город покрывали огненные облака, звучал благовест ко всенощной. Самгин, сняв очки, протирал их, хотя они в этом
не нуждались, и видел пред собою
простую, покорную, нежную женщину. «Какой ты
не русский, — печально говорит она, прижимаясь к нему. — Мечты нет у тебя, лирики нет, все рассуждаешь».
Он чувствовал, что пустота дней как бы просасывается в него, физически раздувает, делает мысли неуклюжими. С утра, после чая, он запирался в кабинете, пытаясь уложить в
простые слова все пережитое им за эти два месяца. И с досадой убеждался, что слова
не показывают ему того, что он хотел бы видеть,
не показывают, почему старообразный солдат, честно исполняя свой долг, так же антипатичен, как дворник Николай, а вот товарищ Яков, Калитин
не возбуждают антипатии?
— Вы
не можете себе представить, какое настроение создалось в Москве, — шептал Брагин. — Москва и баррикады… это хоть кого возмутит! Даже
простой народ — например, извозчики…
«В ней действительно есть много
простого, бабьего. Хорошего, дружески бабьего», — нашел он подходящие слова. «Завтра уедет…» — скучно подумал он, допил вино, встал и подошел к окну. Над городом стояли облака цвета красной меди, очень скучные и тяжелые. Клим Самгин должен был сознаться, что ни одна из женщин
не возбуждала в нем такого волнения, как эта — рыжая. Было что-то обидное в том, что неиспытанное волнение это возбуждала женщина, о которой он думал
не лестно для нее.
Самгин слушал, недоумевая,
не веря, но ожидая каких-то очень
простых, серьезных слов, и думал, что к ее красивой, стройной фигуре
не идет скромное, темненькое платье торговки.
— Головастик этот, Томилин, читал и здесь года два тому назад, слушала я его. Тогда он немножко
не так рассуждал, но уже можно было предвидеть, что докатится и до этого. Теперь ему надобно будет православие возвеличить. Религиозные наши мыслители из интеллигентов неизбежно упираются лбами в двери казенной церкви, —
простой, сыромятный народ самостоятельнее, оригинальнее. — И, прищурясь, усмехаясь, она сказала: — Грамотность — тоже
не всякому на пользу.
Он предпочел бы
не делать этого открытия, но, сделав, признал, что — верно: он стал относиться спокойнее к жизни и
проще, более терпимо к себе.
У стены, на стуле, стояло небольшое, овальное зеркало в потускневшей золотой раме — подарок Марины, очень
простая и красивая вещь; Миша еще
не успел повесить зеркало в спальной.
— Мы — бога во Христе отрицаемся, человека же — признаем! И был он, Христос, духовен человек, однако — соблазнил его Сатана, и нарек он себя сыном бога и царем правды. А для нас — несть бога, кроме духа! Мы —
не мудрые, мы —
простые. Мы так думаем, что истинно мудр тот, кого люди безумным признают, кто отметает все веры, кроме веры в духа. Только дух — сам от себя, а все иные боги — от разума, от ухищрений его, и под именем Христа разум же скрыт, — разум церкви и власти.
Марина встретила его, как всегда, спокойно и доброжелательно. Она что-то писала, сидя за столом, перед нею стоял стеклянный кувшин с жидкостью мутно-желтого цвета и со льдом. В
простом платье, белом, из батиста, она казалась
не такой рослой и пышной.
— А
не слишком ли упрощено то, что вам кажется
простым и ясным?
— Нет, стихов —
не люблю, очень трудно понимать. Я люблю
простые песни.
— Все это — последствия ее ненормальных отношений с Вырубовой.
Не понимаю лесбианок, — сказала она, передернув плечами. — И там еще — этот беглый монах, Распутин. Хотя он, кажется, даже
не монах, а
простой деревенский мельник.
Грея спину около калорифера, Самгин развернул потрепанную, зачитанную газету. Она —
не угашала его раздражения. Глядя на
простые, резкие слова ее передовой статьи, он презрительно протестовал...
Он
не замечал ничего, что могло бы изменить
простое и ясное представление о Таисье: женщина чем-то обязана Дронову, благодарно служит ему, и ей неловко, трудно переменить хозяина, хотя она видит все его пороки и понимает, что жизнь с ним
не обеспечивает ее будущего.
—
Не… надо, — просил ее растрепанный пьяненький юноша, черноглазый, с розовым лицом, — просил и гладил руку ее. —
Не надо стихов! Будем говорить
простыми, честными словами.
«Русь наша — страна силы неистощимой»… «Нет,
не мы, книжники, мечтатели, пленники красивого слова,
не мы вершим судьбы родины — есть иная, незримая сила, — сила
простых сердцем и умом…»
— Ага! Ну — с ним ничего
не выйдет. И вообще — ничего
не будет! Типограф и бумажник сбесились, ставят такие смертные условия, что
проще сразу отдать им все мои деньги,
не ожидая, когда они вытянут их по сотне рублей. Нет, я, кажется, уеду в Японию.
— Я в это
не верю, — сказал Самгин, избрав самый
простой ответ, но он знал, что все слухи, которые приносит Дронов, обычно оправдываются, — о переговорах министра внутренних дел Протопопова с представителем Германии о сепаратном мире Иван сообщил раньше, чем об этом заговорила Дума и пресса.