Неточные совпадения
Но учитель
не носил очков, и всегда именно он читал вслух лиловые тетрадки, перелистывая нерешительно, как будто
ожидая, что бумага вспыхнет под его раскаленными пальцами.
Черные глаза ее необыкновенно обильно вспотели слезами, и эти слезы показались Климу тоже черными. Он смутился, — Лидия так редко плакала, а теперь, в слезах, она стала похожа на других девочек и, потеряв свою несравненность, вызвала у Клима чувство, близкое жалости. Ее рассказ о брате
не тронул и
не удивил его, он всегда
ожидал от Бориса необыкновенных поступков. Сняв очки, играя ими, он исподлобья смотрел на Лидию,
не находя слов утешения для нее. А утешить хотелось, — Туробоев уже уехал в школу.
— Это — глупо, милый. Это глупо, — повторила она и задумалась, гладя его щеку легкой, душистой рукой. Клим замолчал,
ожидая, что она скажет: «Я люблю тебя», — но она
не успела сделать этого, пришел Варавка, держа себя за бороду, сел на постель, шутливо говоря...
Был один из тех сказочных вечеров, когда русская зима с покоряющей, вельможной щедростью развертывает все свои холодные красоты. Иней на деревьях сверкал розоватым хрусталем, снег искрился радужной пылью самоцветов, за лиловыми лысинами речки, оголенной ветром, на лугах лежал пышный парчовый покров, а над ним — синяя тишина, которую, казалось, ничто и никогда
не поколеблет. Эта чуткая тишина обнимала все видимое, как бы
ожидая, даже требуя, чтоб сказано было нечто особенно значительное.
Клим поспешно ушел, опасаясь, что писатель спросит его о напечатанном в журнале рассказе своем; рассказ был
не лучше других сочинений Катина, в нем изображались детски простодушные мужики, они, как всегда,
ожидали пришествия божьей правды, это обещал им сельский учитель, честно мыслящий человек, которого враждебно преследовали двое: безжалостный мироед и хитрый поп.
Клим почувствовал, что вопрос этот толкнул его в грудь. Судорожно барабаня пальцами по медной пряжке ремня своего, он
ожидал: что еще скажет она? Но Маргарита, застегивая крючком пуговки ботинок, ничего
не говорила.
— Слушай, — сказал он, сдвинув брови, тихо,
не выпуская руки Клима из своей и этим заставив юношу
ожидать неприятности.
Она уже
не шептала, голос ее звучал довольно громко и был насыщен гневным пафосом. Лицо ее жестоко исказилось, напомнив Климу колдунью с картинки из сказок Андерсена. Сухой блеск глаз горячо щекотал его лицо, ему показалось, что в ее взгляде горит чувство злое и мстительное. Он опустил голову,
ожидая, что это странное существо в следующую минуту закричит отчаянным криком безумной докторши Сомовой...
Она была одета парадно, как будто
ожидала гостей или сама собралась в гости. Лиловое платье, туго обтягивая бюст и торс, придавало ее фигуре что-то напряженное и вызывающее. Она курила папиросу, это — новость. Когда она сказала: «Бог мой, как быстро летит время!» — в тоне ее слов Клим услышал жалобу, это было тоже
не свойственно ей.
Клим опускал голову,
не вынося ее взгляда,
ожидая, что сейчас она выдумает что-то необыкновенное, ненормальное и потребует, чтоб он исполнил эту ее выдумку.
Лидия
не пришла пить чай,
не явилась и ужинать. В течение двух дней Самгин сидел дома, напряженно
ожидая, что вот, в следующую минуту, Лидия придет к нему или позовет его к себе. Решимости самому пойти к ней у него
не было, и был предлог
не ходить: Лидия объявила, что она нездорова, обед и чай подавали для нее наверх.
Самгин усмехнулся, но промолчал,
ожидая, что скажет Спивак; она, делая карандашом отметки в нотах, сказала,
не подняв головы и удивительно неуместно...
«Семейные бани И. И. Домогайлова сообщают, что в дворянском отделении устроен для мужчин душ профессора Шарко, а для дам ароматические ванны», — читал он, когда в дверь постучали и на его крик: «Войдите!» вошел курчавый ученик Маракуева — Дунаев. Он никогда
не бывал у Клима, и Самгин встретил его удивленно, поправляя очки. Дунаев, как всегда, улыбался, мелкие колечки густейшей бороды его шевелились, а нос как-то странно углубился в усы, и шагал Дунаев так, точно он
ожидал, что может провалиться сквозь пол.
На улице минуты две-три шли молча; Самгин
ожидал еще какой-нибудь выходки Тагильского и
не ошибся...
В словах он
не стеснялся, марксизм назвал «еврейско-немецким учением о барышах», Дмитрий слушал его нахмурясь, вопросительно посматривая на брата, как бы
ожидая его возражений и
не решаясь возражать сам.
— Так, — сказал гость, положил на ладонь Клима сухую, холодную руку и,
ожидая пожатия, спросил: — Вы
не родственник ли Якову Акимовичу?
К удивлению Самгина все это кончилось для него
не так, как он
ожидал. Седой жандарм и товарищ прокурора вышли в столовую с видом людей, которые поссорились; адъютант сел к столу и начал писать, судейский, остановясь у окна, повернулся спиною ко всему, что происходило в комнате. Но седой подошел к Любаше и негромко сказал...
Он очень удивился, увидав, что его привели
не в полицейскую часть, как он
ожидал, а, очевидно, в жандармское управление, в маленькую комнату полуподвального этажа: ее окно снаружи перекрещивала железная решетка, нижние стекла упирались в кирпичи ямы, верхние показывали квадратный кусок розоватого неба.
Самгин прислушался сквозь шум города,
ожидая грома, но гром
не долетел, увяз в туче.
—
Не беспокойся, — сказал гость Анфимьевне, хотя она
не беспокоилась, а, стоя в дверях, сложив руки на животе, смотрела на него умильно и
ожидая чего-то.
— Ты
не знаешь, это правда, что Алина поступила в оперетку и что она вообще стала доступной женщиной. Да? Это — ужасно! Подумай — кто мог
ожидать этого от нее!
Самгин принял все это как попытку Варвары выскользнуть из-под его влияния, рассердился и с неделю
не ходил к ней, уверенно
ожидая, что она сама придет. Но она
не шла, и это беспокоило его, Варвара, как зеркало, была уже необходима, а кроме того он вспомнил, что существует Алексей Гогин, франт, похожий на приказчика и, наверное, этим приятный барышням. Тогда, подумав, что Варвара, может быть, нездорова, он пошел к ней и в прихожей встретил Любашу в шубке, в шапочке и, по обыкновению ее, с книгами под мышкой.
Он слышал, что Варвара встала с дивана, был уверен, что она отошла к столу, и,
ожидая, когда она позовет обедать, продолжал говорить до поры, пока Анфимьевна
не спросила веселым голосом...
Она заставляла
ожидать чьих-то криков, но город безгласно притаился, он весь точно перестал жить в эту ночь, даже собаки
не лаяли, только ежечасно и уныло отбивал часы сторожевой колокол церкви Михаила Архангела, патрона полиции.
Это было
не то, чего он
ожидал от Митрофанова, это
не успокаивало, а вызывало двойственное впечатление...
— Тебя, конечно, — ответила Варвара, как будто она давно
ожидала именно этого вопроса. Взяв из его руки папиросу, она закурила и прилегла в позе одалиски с какой-то картины, опираясь локтем о его колено, пуская в потолок струйки дыма. В этой позе она сказала фразу,
не раз читанную Самгиным в романах, — фразу, которую он нередко слышал со сцены театра...
— Никак
не мог я
ожидать, что вы — вы! — дойдете до утверждения необходимости искусственной фабрикации каких-то буревестников и вообще до…
У него был второй ключ от комнаты, и как-то вечером,
ожидая Никонову, Самгин открыл книгу модного, неприятного ему автора. Из книги вылетела узкая полоска бумаги, на ней ничего
не было написано, и Клим положил ее в пепельницу, а потом, закурив, бросил туда же непогасшую спичку; край бумаги нагрелся и готов был вспыхнуть, но Самгин успел схватить ее, заметив четко выступившие буквы.
Веселая горничная подала кофе. Лидия, взяв кофейник, тотчас шумно поставила его и начала дуть на пальцы.
Не пожалев ее, Самгин молчал,
ожидая, что она скажет. Она спросила: давно ли он видел отца, здоров ли он? Клим сказал, что видит Варавку часто и что он летом будет жить в Старой Руссе, лечиться от ожирения.
В саду тихонько шелестел дождь, шептались деревья; было слышно, что на террасе приглушенными голосами распевают что-то грустное. Публика замолчала,
ожидая — что будет; Самгин думал, что ничего хорошего
не может быть, и —
не ошибся.
Надзиратели держались в стороне, никому
не надоедая, можно было думать, что и они спокойно
ожидают чего-то.
Встреча эта разыгралась
не так неприятно, как он
ожидал.
— Я — приезжий, адвокат, — сказал он первое, что пришло в голову, видя, что его окружают нетрезвые люди, и
не столько с испугом, как с отвращением,
ожидая, что они его изобьют. Но молодой парень в синей, вышитой рубахе, в лаковых сапогах, оттолкнул пьяного в сторону и положил ладонь на плечо Клима. Самгин почувствовал себя тоже как будто охмелевшим от этого прикосновения.
И
не спеша, люди, окружавшие Самгина, снова пошли в Леонтьевский, оглядываясь, как бы
ожидая, что их позовут назад; Самгин шел, чувствуя себя так же тепло и безопасно, как чувствовал на Выборгской стороне Петербурга. В общем он испытывал удовлетворение человека, который, посмотрев репетицию, получил уверенность, что в пьесе нет моментов, терзающих нервы, и она может быть сыграна очень неплохо.
«Москва опустила руки», — подумал он, шагая по бульварам странно притихшего города. Полдень, а людей на улицах немного и все больше мелкие обыватели; озабоченные, угрюмые, небольшими группами они стояли у ворот, куда-то шли, тоже по трое, по пяти и более. Студентов было
не заметно, одинокие прохожие — редки,
не видно ни извозчиков, ни полиции, но всюду торчали и мелькали мальчишки,
ожидая чего-то.
Лаврушка внес самовар, с разбегу грохнул его на стол и, растянув рот до ушей, уставился на Самгина, чего-то
ожидая. Самгин исподлобья, через очки, наблюдал за ним.
Не дождавшись ничего, Лаврушка тихо сказал...
Самгин выпрямился на стуле,
ожидая, что еще скажет она, а старуха, тяжело дыша, посапывая носом, долго наливала чай в чашку, — руки ее дрожали, пальцы
не сразу могли схватить кусок сахара.
Она точно
не слышала испуганного нытья стекол в окнах, толчков воздуха в стены, приглушенных, тяжелых вздохов в трубе печи. С необыкновенной поспешностью, как бы
ожидая знатных и придирчивых гостей, она стирала пыль, считала посуду, зачем-то щупала мебель. Самгин подумал, что, может быть, в этой шумной деятельности она прячет сознание своей вины перед ним. Но о ее вине и вообще о ней
не хотелось думать, — он совершенно ясно представлял себе тысячи хозяек, которые, наверное, вот так же суетятся сегодня.
Он замолчал,
ожидая, что Самгин спросит его о чем-то; но Клим, раскуривая папиросу,
не спрашивал. Тогда Брагин продолжал, еще более тихо...
Это было глупо, смешно и унизительно. Этого он
не мог
ожидать, даже
не мог бы вообразить, что Дуняша или какая-то другая женщина заговорит с ним в таком тоне. Оглушенный, точно его ударили по голове чем-то мягким, но тяжелым, он попытался освободиться из ее крепких рук, но она, сопротивляясь, прижала его еще сильней и горячо шептала в ухо ему...
Самгин
ожидал не этого; она уже второй раз как будто оглушила, опрокинула его. В глаза его смотрели очень яркие, горячие глаза; она поцеловала его в лоб, продолжая говорить что-то, — он, обняв ее за талию,
не слушал слов. Он чувствовал, что руки его, вместе с физическим теплом ее тела, всасывают еще какое-то иное тепло. Оно тоже согревало, но и смущало, вызывая чувство, похожее на стыд, — чувство виновности, что ли? Оно заставило его прошептать...
Самгин слушал, недоумевая,
не веря, но
ожидая каких-то очень простых, серьезных слов, и думал, что к ее красивой, стройной фигуре
не идет скромное, темненькое платье торговки.
Затем он вспомнил, что нечто приблизительно похожее он испытывал, проиграв на суде неприятное гражданское дело, порученное ему патроном. Ничего более похожего —
не нашлось. Он подошел к столу, взял папиросу и лег на диван,
ожидая, когда старуха Фелициата позовет пить чай.
Связи между этими словами и тем, что она говорила о Лидии, Самгин
не уловил, но слова эти как бы поставили пред дверью, которую он
не умел открыть, и — вот она сама открывается. Он молчал,
ожидая, что сейчас Марина заговорит о себе, о своей вере, мироощущении.
Самгин с наслаждением выпил стакан густого холодного молока, прошел в кухню, освежил лицо и шею мокрым полотенцем, вышел на террасу и, закурив, стал шагать по ней, прислушиваясь к себе,
не слыша никаких мыслей, но испытывая такое ощущение, как будто здесь его
ожидает что-то новое, неиспытанное.
«Никогда она
не говорила так грубо», — отметил Самгин, испытывая нарастание тревоги,
ожидая какой-то неприятности. Движения и жесты ее порывисты, угловаты, что совершенно
не свойственно ей.
Ожидая воды, Бердников пожаловался на неприятную погоду, на усталость сердца, а затем,
не торопясь, выпив воды, он, постукивая указательным пальцем по столу, заговорил деловито, но как будто и небрежно...
Самгин стоял
не двигаясь,
ожидая, что вот сейчас родится какая-то необыкновенная, новая и чистая его мысль, неведомая никому, явится и насытит его ощущением власти над хаосом.
— Если успею, — сказал Самгин и, решив
не завтракать в «Московской», поехал прямо с вокзала к нотариусу знакомиться с завещанием Варвары. Там его
ожидала неприятность: дом был заложен в двадцать тысяч частному лицу по первой закладной. Тощий, плоский нотариус, с желтым лицом, острым клочком седых волос на остром подбородке и красненькими глазами окуня, сообщил, что залогодатель готов приобрести дом в собственность, доплатив тысяч десять — двенадцать.
Она вопросительно посмотрела на него,
ожидая еще каких-то слов, но
не дождалась и объяснила...