Неточные совпадения
Ночью
он прочитал «Слепых» Метерлинка. Монотонный язык этой драмы без действия загипнотизировал
его, наполнил смутной
печалью, но смысл пьесы Клим
не уловил. С досадой бросив книгу на пол,
он попытался заснуть и
не мог. Мысли возвращались к Нехаевой, но думалось о ней мягче. Вспомнив ее слова о праве людей быть жестокими в любви,
он спросил себя...
Медленные пальцы маленького музыканта своеобразно рассказывали о трагических волнениях гениальной души Бетховена, о молитвах Баха, изумительной красоте
печали Моцарта. Елизавета Спивак сосредоточенно шила игрушечные распашонки и тугие свивальники для будущего человека. Опьяняемый музыкой, Клим смотрел на нее, но
не мог заглушить в себе бесплодных мудрствований о том, что было бы, если б все окружающее было
не таким, каково
оно есть?
Я
не плохо знаю людей
И привык отдавать
им все, что имею,
Черпая
печали и радости жизни
Сердцем моим, точно медным ковшом.
Гнев и
печаль, вера и гордость посменно звучат в
его словах, знакомых Климу с детства, а преобладает в
них чувство любви к людям; в искренности этого чувства Клим
не смел,
не мог сомневаться, когда видел это удивительно живое лицо, освещаемое изнутри огнем веры.
Наблюдая волнение Варвары, ее быстрые переходы от радости, вызванной
его ласковой улыбкой, мягким словом, к озлобленной
печали, которую
он легко вызывал словом небрежным или насмешливым, Самгин все увереннее чувствовал, что в любую минуту
он может взять девушку. Моментами эта возможность опьяняла
его.
Он не соблазнялся, но, любуясь своей сдержанностью, все-таки спрашивал себя: «Что мешает? Лидия? Маракуев?»
Изредка
он замечал, что в зеленоватых глазах ее светится
печаль и недоумевающее ожидание.
Он догадывался: это она ждет слова, которое еще
не сказано
им, но
он, по совести,
не мог сказать это слово и счел нужным предупредить ее...
— Нет, — говорил
он без
печали, без досады. — Здесь трудно человеку место найти. Никуда
не проникнешь. Народ здесь, как пчела, — взятки любит, хоть гривенник, а — дай! Весьма жадный народ.
Он взял ее руки и стал целовать
их со всею нежностью, на какую был способен.
Его настроила лирически эта бедность, покорная
печаль вещей, уставших служить людям, и человек, который тоже покорно, как вещь, служит
им. Совершенно необыкновенные слова просились на язык
ему, хотелось назвать ее так, как
он не называл еще ни одну женщину.
Подумав над этим,
он направился к Трусовой, уступил ей в цене дома и, принимая из пухлых рук ее задаток, пачку измятых бумажек, подумал,
не без
печали...
Не они ли это создают настроение незнакомой
ему приятной
печали?
Печали в словах ее Самгин
не слышал.
Он спросил: кто это — Твердохлебов?
Елена что-то говорила вполголоса, но
он не слушал ее и, только поймав слова: «Каждый привык защищать что-нибудь», — искоса взглянул на нее. Она стояла под руку с
ним, и ее подкрашенное лицо было озабочено, покрыто тенью
печали, как будто на
нем осела серая пыль, поднятая толпой, колебавшаяся над нею прозрачным облаком.
Самгин стоял на панели, курил и наблюдал, ощущая, что все это
не то что подавляет, но как-то стесняет
его, вызывая чувство уныния,
печали. Солдат с крестом и нашивками негромко скомандовал...
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты,
печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
И что ж? Глаза
его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания,
печали // Теснились в душу глубоко. //
Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то
он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни с чем
не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Мой бедный Ленский! изнывая, //
Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей
печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с
ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит с поникшей головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой на устах.
Зато и пламенная младость //
Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь,
печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал себя; // Свою доверчивую совесть //
Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал //
Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно
не новыми для нас.
Ах,
он любил, как в наши лета // Уже
не любят; как одна // Безумная душа поэта // Еще любить осуждена: // Всегда, везде одно мечтанье, // Одно привычное желанье, // Одна привычная
печаль. // Ни охлаждающая даль, // Ни долгие лета разлуки, // Ни музам данные часы, // Ни чужеземные красы, // Ни шум веселий, ни науки // Души
не изменили в
нем, // Согретой девственным огнем.