Неточные совпадения
Постепенно начиналась скептическая критика «значения личности
в процессе творчества истории», — критика, которая через десятки лет уступила место неумеренному
восторгу пред новым героем, «белокурой бестией» Фридриха Ницше. Люди быстро умнели и, соглашаясь с Спенсером, что «из свинцовых инстинктов
не выработаешь золотого поведения», сосредоточивали силы и таланты свои на «самопознании», на вопросах индивидуального бытия. Быстро подвигались к приятию лозунга «наше время —
не время широких задач».
Клим
не мог представить его иначе, как у рояля, прикованным к нему, точно каторжник к тачке, которую он
не может сдвинуть с места. Ковыряя пальцами двуцветные кости клавиатуры, он извлекал из черного сооружения негромкие ноты, необыкновенные аккорды и, склонив набок голову, глубоко спрятанную
в плечи, скосив глаза, присматривался к звукам. Говорил он мало и только на две темы: с таинственным видом и тихим
восторгом о китайской гамме и жалобно, с огорчением о несовершенстве европейского уха.
Не нравилась ему игла Петропавловской крепости и ангел, пронзенный ею;
не нравилась потому, что об этой крепости говорили с почтительной ненавистью к ней, но порою
в ненависти звучало что-то похожее на зависть: студент Попов с
восторгом называл крепость...
Создавший себе
в семидесятых годах славу идеализацией крестьянства, этот литератор, хотя и
не ярко талантливый, возбуждал искреннейший
восторг читателей лиризмом своей любви и веры
в народ.
Самгин сконфуженно вытер глаза, ускорил шаг и свернул
в одну из улиц Кунавина, сплошь занятую публичными домами. Почти
в каждом окне, чередуясь с трехцветными полосами флагов, торчали полуодетые женщины, показывая голые плечи, груди, цинически перекликаясь из окна
в окно. И, кроме флагов, все
в улице было так обычно, как будто ничего
не случилось, а царь и
восторг народа — сон.
Не угашая
восторга, она рассказала, что
в петербургском университете организовалась группа студентов под лозунгом «Университет — для науки, долой политику».
Самгин слушал, улыбаясь и
не находя нужным возражать Кумову. Он — пробовал и убедился, что это бесполезно: выслушав его доводы, Кумов продолжал говорить свое, как человек, несокрушимо верующий, что его истина — единственная. Он
не сердился,
не обижался, но иногда слова так опьяняли его, что он начинал говорить как-то судорожно и уже совершенно непонятно; указывая рукой
в окно, привстав, он говорил с
восторгом, похожим на страх...
Никонова наклонила голову, а он принял это как знак согласия с ним. Самгин надеялся сказать ей нечто такое, что поразило бы ее своей силой, оригинальностью, вызвало бы
в женщине
восторг пред ним. Это, конечно, было необходимо, но
не удавалось. Однако он был уверен, что удастся, она уже нередко смотрела на него с удивлением, а он чувствовал ее все более необходимой.
Опускаясь на колени, он чувствовал, что способен так же бесстыдно зарыдать, как рыдал рядом с ним седоголовый человек
в темно-синем пальто. Необыкновенно трогательными казались ему царь и царица там, на балконе. Он вдруг ощутил уверенность, что этот маленький человечек, насыщенный, заряженный
восторгом людей, сейчас скажет им какие-то исторические, примиряющие всех со всеми, чудесные слова.
Не один он ждал этого; вокруг бормотали, покрикивали...
Но минутами его уверенность
в конце тревожных событий исчезала, как луна
в облаках, он вспоминал «господ», которые с
восторгом поднимали «Дубинушку» над своими головами; явилась мысль, кого могут послать
в Государственную думу булочники, метавшие с крыши кирпичи
в казаков, этот рабочий народ, вывалившийся на улицы Москвы и никем
не руководимый, крестьяне, разрушающие помещичьи хозяйства?
Вином от нее
не пахло, только духами. Ее
восторг напомнил Климу ожесточение, с которым он думал о ней и о себе на концерте.
Восторг ее был неприятен. А она пересела на колени к нему, сняла очки и, бросив их на стол, заглянула
в глаза.
Проводив Клима до его квартиры, она зашла к Безбедову пить чай. Племянник ухаживал за нею с бурным и почтительным
восторгом слуги, влюбленного
в хозяйку, счастливого тем, что она посетила его.
В этом суетливом
восторге Самгин чувствовал что-то фальшивое, а Марина добродушно высмеивала племянника, и было очень странно, что она, такая умная,
не замечает его неискренности.
— Это гретые тарелки-с, раскаленные-с! — говорил он чуть
не в восторге, накладывая разгоряченную и обернутую в салфетку тарелку на больную грудь Вельчанинова. — Других припарок нет-с, и доставать долго-с, а тарелки, честью клянусь вам-с, даже и всего лучше будут-с; испытано на Петре Кузьмиче-с, собственными глазами и руками-с. Умереть ведь можно-с. Пейте чай, глотайте, — нужды нет, что обожжетесь; жизнь дороже… щегольства-с…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его
восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Воображаясь героиней // Своих возлюбленных творцов, // Кларисой, Юлией, Дельфиной, // Татьяна
в тишине лесов // Одна с опасной книгой бродит, // Она
в ней ищет и находит // Свой тайный жар, свои мечты, // Плоды сердечной полноты, // Вздыхает и, себе присвоя // Чужой
восторг, чужую грусть, //
В забвенье шепчет наизусть // Письмо для милого героя… // Но наш герой, кто б ни был он, // Уж верно был
не Грандисон.
Ему
не собрать народных рукоплесканий, ему
не зреть признательных слез и единодушного
восторга взволнованных им душ; к нему
не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлечением; ему
не позабыться
в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему
не избежать, наконец, от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол
в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта.
— Так, так, это так! —
в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам
в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы?
Не видал ли я вас
в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это все так!
Раскольников, говоря это, хоть и смотрел на Соню, но уж
не заботился более: поймет она или нет. Лихорадка вполне охватила его. Он был
в каком-то мрачном
восторге. (Действительно, он слишком долго ни с кем
не говорил!) Соня поняла, что этот мрачный катехизис [Катехизис — краткое изложение христианского вероучения
в виде вопросов и ответов.] стал его верой и законом.