Неточные совпадения
Когда герои были уничтожены, они — как это всегда
бывает — оказались виновными в том, что, возбудив надежды,
не могли осуществить их. Люди, которые издали благосклонно следили за неравной борьбой, были угнетены поражением более тяжко, чем друзья борцов, оставшиеся в живых. Многие немедля и благоразумно закрыли двери домов своих пред осколками группы героев, которые еще вчера вызывали восхищение, но сегодня могли только скомпрометировать.
— Да ты с ума сошла, Вера! — ужаснулась Мария Романовна и быстро исчезла, громко топая широкими, точно копыта лошади, каблуками башмаков. Клим
не помнил, чтобы мать когда-либо конфузилась, как это часто
бывало с отцом. Только однажды она сконфузилась совершенно непонятно; она подрубала носовые платки, а Клим спросил ее...
— Павля все знает, даже больше, чем папа.
Бывает, если папа уехал в Москву, Павля с мамой поют тихонькие песни и плачут обе две, и Павля целует мамины руки. Мама очень много плачет, когда выпьет мадеры, больная потому что и злая тоже. Она говорит: «Бог сделал меня злой». И ей
не нравится, что папа знаком с другими дамами и с твоей мамой; она
не любит никаких дам, только Павлю, которая ведь
не дама, а солдатова жена.
— Видишь, какая у меня кожа?
Не у всякой барышни
бывает такая.
— Ты
бываешь во флигеле? — спросил он и тотчас же, хлопнув дружески по колену Клима, заговорил: — Мой совет:
не ходи туда!
Тут чувство благодарности за радость толкнуло Клима сказать ему, что Лидия часто
бывает у Макарова. К его удивлению, Варавка
не рассердился, он только опасливо взглянул в сторону комнат матери и негромко сказал...
Клим
не понимал, зачем Туробоев
бывает у Премировых?
А вот углов — даже днем боялся;
бывало, идешь по улице, нужно повернуть за угол, и всегда казалось, что там дожидается меня что-то,
не мальчишки, которые могут избить, и вообще —
не реальное, а какое-то… из сказки.
Он видел, что Лидия смотрит
не на колокол, а на площадь, на людей, она прикусила губу и сердито хмурится. В глазах Алины — детское любопытство. Туробоеву — скучно, он стоит, наклонив голову, тихонько сдувая пепел папиросы с рукава, а у Макарова лицо глупое, каким оно всегда
бывает, когда Макаров задумывается. Лютов вытягивает шею вбок, шея у него длинная, жилистая, кожа ее шероховата, как шагрень. Он склонил голову к плечу, чтоб направить непослушные глаза на одну точку.
Макаров
бывал у Лидии часто, но сидел недолго; с нею он говорил ворчливым тоном старшего брата, с Варварой — небрежно и даже порою глумливо, Маракуева и Пояркова называл «хористы», а дядю Хрисанфа — «угодник московский». Все это было приятно Климу, он уже
не вспоминал Макарова на террасе дачи, босым, усталым и проповедующим наивности.
«Вероятно — наступил в человека, может быть — в Маракуева», — соображал Клим. Но вообще ему
не думалось, как это
бывает всегда, если человек слишком перегружен впечатлениями и тяжесть их подавляет мысль. К тому же он был голоден и хотел пить.
Бывали дни, когда она смотрела на всех людей
не своими глазами, мягко, участливо и с такой грустью, что Клим тревожно думал: вот сейчас она начнет каяться, нелепо расскажет о своем романе с ним и заплачет черными слезами.
Возвратился он к вечеру, ослепленный, оглушенный, чувствуя себя так, точно
побывал в далекой, неведомой ему стране. Но это ощущение насыщенности
не тяготило, а, как бы расширяя Клима, настойчиво требовало формы и обещало наградить большой радостью, которую он уже смутно чувствовал.
Это было странно. Иноков часто
бывал у Спивак, но никогда еще
не заходил к Самгину. Хотя визит его помешал Климу беседовать с самим собою, он встретил гостя довольно любезно. И сейчас же раскаялся в этом, потому что Иноков с порога начал...
Пять, шесть раз он посетил уголовное отделение окружного суда. До этого он никогда еще
не был в суде, и хотя редко
бывал в церкви, но зал суда вызвал в нем впечатление отдаленного сходства именно с церковью; стол судей — алтарь, портрет царя — запрестольный образ, места присяжных и скамья подсудимых — клироса.
«Да, здесь умеют жить», — заключил он,
побывав в двух-трех своеобразно благоустроенных домах друзей Айно, гостеприимных и прямодушных людей, которые хорошо были знакомы с русской жизнью, русским искусством, но
не обнаружили русского пристрастия к спорам о наилучшем устроении мира, а страну свою знали, точно книгу стихов любимого поэта.
Бывали минуты, когда Клим Самгин рассматривал себя как иллюстрированную книгу, картинки которой были одноцветны, разнообразно неприятны, а объяснения к ним,
не удовлетворяя, будили грустное чувство сиротства. Такие минуты он пережил, сидя в своей комнате, в темном уголке и тишине.
«
Побывав на сцене, она как будто стала проще», — подумал Самгин и начал говорить с нею в привычном, небрежно шутливом тоне, но скоро заметил, что это
не нравится ей; вопросительно взглянув на него раз-два, она сжалась, примолкла. Несколько свиданий убедили его, что держаться с нею так, как он держался раньше, уже нельзя, она
не принимает его шуточек, протестует против его тона молчанием; подожмет губы, прикроет глаза ресницами и — молчит. Это и задело самолюбие Самгина, и обеспокоило его, заставив подумать...
Берендеев
бывал редко и вел себя, точно пьяный, который
не понимает, как это он попал в компанию незнакомых людей и о чем говорят эти люди.
Среднего роста, он был
не толст, но кости у него широкие и одет он во все толстое. Руки тяжелые, неловкие, они прятались в карманы, под стол, как бы стыдясь широты и волосатости кистей. Оказалось, что он изъездил всю Россию от Астрахани до Архангельска и от Иркутска до Одессы,
бывал на Кавказе, в Финляндии.
— Я стоял у книжной лавки Карцева, вдруг — вижу: Клима Иваныча толкают. И, знаете, раззадорился, как,
бывало, мальчишкой:
не тронь наших!
Когда Самгин вышел на Красную площадь, на ней было пустынно, как
бывает всегда по праздникам. Небо осело низко над Кремлем и рассыпалось тяжелыми хлопьями снега. На золотой чалме Ивана Великого снег
не держался. У музея торопливо шевырялась стая голубей свинцового цвета. Трудно было представить, что на этой площади, за час пред текущей минутой, топтались, вторгаясь в Кремль, тысячи рабочих людей, которым, наверное, ничего
не известно из истории Кремля, Москвы, России.
— Странно они осматривали все, — снова заговорила Татьяна, уже с оттенком недоумения, — точно первый раз видят Кремль, а ведь, конечно, многие, если
не все,
бывали в нем пасхальными ночами.
Затем Самгин вспомнил такой случай: месяца два тому назад он проработал с Кумовым далеко за полночь и, как это
бывало не однажды, предложил письмоводителю остаться ночевать.
Вечером он пошел к Гогиным,
не нравилось ему
бывать в этом доме, где, точно на вокзале, всегда толпились разнообразные люди. Дверь ему открыл встрепанный Алексей с карандашом за ухом и какими-то бумагами в кармане.
Варвара по вечерам редко
бывала дома, но если
не уходила она — приходили к ней. Самгин
не чувствовал себя дома даже в своей рабочей комнате, куда долетали голоса людей, читавших стихи и прозу. Настоящим, теплым, своим домом он признал комнату Никоновой. Там тоже были некоторые неудобства; смущал очкастый домохозяин, он, точно поджидая Самгина, торчал на дворе и, встретив его ненавидящим взглядом красных глаз из-под очков, бормотал...
Но он видел пред собою невыразительное лицо, застывшее в «бабьей скуке», как сам же он,
не удовлетворенный ее безответностью, назвал однажды ее немое внимание, и вспомнил, что иногда это внимание
бывало похоже на равнодушие.
Не слушая ее, Самгин прошел к себе, разделся, лег, пытаясь
не думать, но — думал и видел мысли свои, как пленку пыли на поверхности темной, холодной воды — такая пленка
бывает на прудах после ветреных дней.
— Пожалуй, я его… понимаю! Когда меня выгнали из гимназии, мне очень хотелось убить Ржигу, — помните? — инспектор. Да. И после нередко хотелось… того или другого. Я —
не злой, но
бывают припадки ненависти к людям. Мучительно это…
Прочитав утром крикливые газеты, он с полудня уходил на улицы,
бывал на собраниях, митингах, слушая, наблюдая, встречая знакомых, выспрашивал, но
не высказывался, обедал в ресторанах, позволяя жене думать, что он занят конспиративными делами.
— У меня, знаешь, иногда ночуют, живут большевики. Н-ну, для них моего вопроса
не существует.
Бывает изредка товарищ Бородин, человек удивительный, человек, скажу, математически упрощенный…
— Вот с этого места я тебя
не понимаю, так же как себя, — сказал Макаров тихо и задумчиво. — Тебя, пожалуй, я больше
не понимаю. Ты — с ними, но — на них
не похож, — продолжал Макаров,
не глядя на него. — Я думаю, что мы оба покорнейшие слуги, но — чьи? Вот что я хотел бы понять. Мне роль покорнейшего слуги претит. Помнишь, когда мы, гимназисты,
бывали у писателя Катина — народника? Еще тогда понял я, что
не могу быть покорнейшим слугой. А затем, постепенно, все-таки…
— Меня к страху приучил хозяин, я у трубочиста жил, как я — сирота.
Бывало, заорет: «Лезь, сволочь, сукиного сына!» В каменную стену полезешь,
не то что куда-нибудь. Он и печник был. Ему смешно было, что я боюсь.
— Нет еще. Многие — сватаются, так как мы — дама с капиталом и
не без прочих достоинств. Вот что сватаются — скушно! А вообще — живу ничего! Читаю. Английский язык учу, хочется в Англии
побывать…
— Я объехал всю Россию и вокруг, и вдоль, и поперек, крест-накрест
не один раз, за границей
бывал во многих странах…
— Сочинил — Савва Мамонтов, миллионер, железные дороги строил, художников подкармливал, оперетки писал. Есть такие французы? Нет таких французов.
Не может быть, — добавил он сердито. — Это только у нас
бывает. У нас, брат Всеволод, каждый рядится… несоответственно своему званию. И — силам. Все ходят в чужих шляпах. И
не потому, что чужая — красивее, а… черт знает почему! Вдруг — революционер, а — почему? — Он подошел к столу, взял бутылку и, наливая вино, пробормотал...
Было в нем что-то устойчиво скучное, упрямое. Каждый раз,
бывая у Марины, Самгин встречал его там, и это было
не очень приятно, к тому же Самгин замечал, что англичанин выспрашивает его, точно доктор — больного. Прожив в городе недели три, Крэйтон исчез.
— О, буржуа-иностранцы
не посещают наш квартал, — пренебрежительно ответила она. Солдат и лысый, перестав играть в карты, замолчали.
Не глядя на них, Самгин чувствовал — они ждут, что он скажет. И, как это нередко
бывало с ним, он сказал...
— Она говорила, что
бывает у генерала Богдановича, —
не подумав, ответил Самгин.
— Вот что значит
побывать в Париже! А я расцвел красочно, однако —
не привлекательно для изысканного зрения, — говорил Тагильский, посматривая на горничную, а когда она вышла — вздохнул...
— Думаю — подать в отставку. К вам, адвокатам,
не пойду, — неуютно будет мне в сонме… профессиональных либералов, — пардон! Предпочитаю частную службу. В промышленности. Где-нибудь на Урале или за Уралом. Вы на Урале
бывали?
— Чехов и всеобщее благополучие через двести — триста лет? Это он — из любезности, из жалости. Горький? Этот — кончен, да он и
не философ, а теперь требуется, чтоб писатель философствовал. Про него говорят — делец, хитрый, эмигрировал, хотя ему ничего
не грозило. Сбежал из схватки идеализма с реализмом. Ты бы, Клим Иванович, зашел ко мне вечерком посидеть. У меня всегда народишко
бывает. Сегодня будет. Что тебе тут одному сидеть? А?
Самгин
не впервые сидел в этом храме московского кулинарного искусства, ему нравилось
бывать здесь, вслушиваться в разноголосый говор солидных людей, ему казалось, что, хмельные от сытости, они, вероятно, здесь более откровенны, чем где-либо в другом месте.
— Приглашали. Мой муж декорации писал, у нас актеры стаями
бывали, ну и я — постоянно в театре, за кулисами.
Не нравятся мне актеры, все — герои. И в трезвом виде, и пьяные. По-моему, даже дети видят себя вернее, чем люди этого ремесла, а уж лучше детей никто
не умеет мечтать о себе.
— Я —
не экономист, — откликнулся Самгин и подумал, что сейчас Иван напоминает Тагильского, каким тот
бывал у Прейса.
«Да, у нее нужно
бывать», — решил Самгин, но второй раз увидеть ее ему
не скоро удалось, обильные, но запутанные дела Прозорова требовали много времени, франтоватый письмоводитель был очень плохо осведомлен, бездельничал, мечтал о репортаже в «Петербургской газете».
Затем он подумал, что у Елены гораздо приятнее
бывать, чем у Дронова, но что вполне возможное сожительство с Еленой было бы
не так удобно, как с Таисьей.
Тогда он поехал в Кисловодск, прожил там пять недель и,
не торопясь, через Тифлис, Баку, по Каспию в Астрахань и по Волге поднялся до Нижнего,
побывал на ярмарке, посмотрел, как город чистится, готовясь праздновать трехсотлетие самодержавия, с той же целью
побывал в Костроме.
Самгин редко разрешал себе говорить с нею, а эта рябая становилась все фамильярнее, навязчивей. Но работала она все так же безукоризненно,
не давая причины заменить ее. Он хотел бы застать в кухне мужчину, но, кроме Беньковского,
не видел ни одного, хотя какие-то мужчины
бывали: Агафья
не курила, Беньковский — тоже, но в кухне всегда чувствовался запах табака.
— Несколько непонятна политика нам, простецам. Как это: война расходы усиливает, а — доход сократили? И вообще, знаете, без вина —
не та работа!
Бывало, чуть люди устанут, посулишь им ведерко, они снова оживут. Ведь — победим, все убытки взыщем. Только бы скорее! Ударить разок, другой, да и потребовать: возместите протори-убытки, а то — еще раз стукнем.