Мне не спится, не лежится,
И сон меня
не берет,
Я пошел бы к Рите в гости,
Да не знаю, где она живет.
Попросил бы товарища —
Пусть товарищ отведет,
Мой товарищ лучше, краше,
Боюсь, Риту отобьет.
— Нет, не случалось. Знаете, в нашем деле любовь приедается. Хотя иные девицы заводят «кредитных», вроде как любовников, и денег с них
не берут, но это только так, для игры, для развлечения от скуки.
Неточные совпадения
— Когда я пою — я могу
не фальшивить, а когда говорю с барышнями, то боюсь, что это у меня выходит слишком просто, и со страха
беру неверные ноты. Вы так хотели сказать?
— А —
не банально ли это, барышня? — издали спрашивал Кутузов, теребя бороду, хмуря брови. Она
не отвечала ему, это
брал на себя Туробоев; он ленивенько говорил...
Мать сидела против него, как будто позируя портретисту. Лидия и раньше относилась к отцу
не очень ласково, а теперь говорила с ним небрежно, смотрела на него равнодушно, как на человека,
не нужного ей. Тягостная скука выталкивала Клима на улицу. Там он видел, как пьяный мещанин покупал у толстой, одноглазой бабы куриные яйца,
брал их из лукошка и, посмотрев сквозь яйцо на свет, совал в карман, приговаривая по-татарски...
— Представь — играю! — потрескивая сжатыми пальцами, сказал Макаров. — Начал по слуху, потом стал
брать уроки… Это еще в гимназии. А в Москве учитель мой уговаривал меня поступить в консерваторию. Да. Способности, говорит. Я ему
не верю. Никаких способностей нет у меня. Но — без музыки трудно жить, вот что, брат…
— Очень имеют. Особенно — мелкие и которые часто в руки
берешь. Например — инструменты: одни любят вашу руку, другие — нет. Хоть брось. Я вот
не люблю одну актрису, а она дала мне починить старинную шкатулку, пустяки починка.
Не поверите: я долго бился —
не мог справиться.
Не поддается шкатулка. То палец порежу, то кожу прищемлю, клеем ожегся. Так и
не починил. Потому что шкатулка знала:
не люблю я хозяйку ее.
— Ты бы, Антон,
брал в пример себе Самгина, — он
не забывает, что теории строятся на фактах и проверяются фактами.
— Слезайте, дальше
не поеду. Нет, денег мне
не надо, — отмахнулся он рукою в худой варежке. —
Не таков день, чтобы гривенники
брать. Вы, господа,
не обижайтесь! У меня — сын пошел. Боюсь будто чего…
— Диван —
берите, и матрац — можно, а кадки —
не дам! Сундук тоже можно, он железом обит.
— Я думаю, это — очень по-русски, — зубасто улыбнулся Крэйтон. — Мы, британцы, хорошо знаем, где живем и чего хотим. Это отличает нас от всех европейцев. Вот почему у нас возможен Кромвель, но
не было и никогда
не будет Наполеона, вашего царя Петра и вообще людей, которые
берут нацию за горло и заставляют ее делать шумные глупости.
— Что ты мне все указываешь, чье то, чье это? Я везде
беру все, что мне нравится. Суворин —
не дурак. Для кого люди философствуют? Для мужика, что ли? Для меня!
— Это — для гимназиста, милый мой. Он
берет время как мерило оплаты труда — так? Но вот я третий год собираю материалы о музыкантах XVIII века, а столяр, при помощи машины, сделал за эти годы шестнадцать тысяч стульев. Столяр — богат, даже если ему пришлось по гривеннику со стула, а — я? А я — нищеброд, рецензийки для газет пишу. Надо за границу ехать — денег нет. Даже книг купить —
не могу… Так-то, милый мой…
Англичане тогда заодно с немцами были, а теперь вот против и царю сказано:
бери Константинополь, мы —
не против этого, только — немцев побей.
— Ты, Анисим, —
не поймана щука, ты
не трепещи!
Бери кума за пример — сидит, как чугунный памятник на кладбище.
—
Не нужно
брать за горло…
Но куклы даже в эти годы // Татьяна в руки
не брала; // Про вести города, про моды // Беседы с нею не вела. // И были детские проказы // Ей чужды: страшные рассказы // Зимою в темноте ночей // Пленяли больше сердце ей. // Когда же няня собирала // Для Ольги на широкий луг // Всех маленьких ее подруг, // Она в горелки не играла, // Ей скучен был и звонкий смех, // И шум их ветреных утех.
Да оставь я иного-то господина совсем одного:
не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, — оно и приятно-с.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное
не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, //
Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И
брал на них одни аккорды, // То, к Ольге взоры устремив, // Шептал:
не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь,
не знаешь ты, // Кто там в малиновом
берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты
не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да кто ж она?» — «Жена моя».
Бесчестное дело
брать взятки сделалось необходимостью и потребностью даже и для таких людей, которые и
не рождены быть бесчестными.
Там вы получили за труд, за старание двенадцать рублей, а тут вы
берете ни за что, даром, да и
не двенадцать, а пятнадцать, да и
не серебром, а всё синими ассигнациями.