Неточные совпадения
Тогда несколько десятков решительных людей, мужчин и женщин, вступили в единоборство с самодержавцем, два года охотились за ним, как за диким зверем, наконец убили его и тотчас же были преданы одним из своих товарищей; он сам пробовал убить Александра Второго, но кажется, сам же и порвал провода мины, назначенной взорвать
поезд царя. Сын убитого, Александр Третий, наградил покушавшегося
на жизнь его отца званием почетного гражданина.
Звон колокольчика и крик швейцара, возвестив время отхода
поезда, прервал думы Самгина о человеке, неприятном ему. Он оглянулся, в зале суетились пассажиры, толкая друг друга, стремясь к выходу
на перрон.
Через несколько дней Клим Самгин подъезжал к Нижнему Новгороду. Версты за три до вокзала
поезд, туго набитый людями, покатился медленно, как будто машинист хотел, чтоб пассажиры лучше рассмотрели
на унылом поле, среди желтых лысин песка и грязнозеленых островов дерна, пестрое скопление новеньких, разнообразно вычурных построек.
Лошади подбежали к вокзалу маленькой станции, Косарев, получив
на чай, быстро погнал их куда-то во тьму, в мелкий, почти бесшумный дождь, и через десяток минут Самгин раздевался в пустом купе второго класса, посматривая в окно, где сквозь мокрую тьму летели злые огни, освещая
на минуту черные кучи деревьев и крыши изб, похожие
на крышки огромных гробов. Проплыла стена фабрики, десятки красных окон оскалились, точно зубы, и показалось, что это от них в шум
поезда вторгается лязгающий звук.
Ярким летним днем Самгин ехал в Старую Руссу; скрипучий, гремящий
поезд не торопясь катился по полям Новгородской губернии; вдоль железнодорожной линии стояли в полусотне шагов друг от друга новенькие солдатики; в жарких лучах солнца блестели, изгибались штыки, блестели оловянные глаза
на лицах, однообразных, как пятикопеечные монеты.
Когда
поезд подошел к одной из маленьких станций, в купе вошли двое штатских и жандармский вахмистр, он посмотрел
на пассажиров желтыми глазами и сиплым голосом больного приказал...
Но когда Клим осведомился: ходят ли
поезда на Москву? — швейцар, взглянув
на него очень пытливо, ответил вопросом...
— Я тоже видел это, около Томска. Это, Самгин, — замечательно! Как ураган: с громом, с дымом, с воем влетел
на станцию
поезд, и все вагоны сразу стошнило солдатами. Солдаты — в судорогах, как отравленные, и — сразу: зарычала, застонала матерщина, задребезжали стекла, все затрещало, заскрипело, — совершенно как в неприятельскую страну ворвались!
Самгин решил зайти к Гогиным, там должны все знать. Там было тесно, как
на вокзале пред отходом
поезда, он с трудом протискался сквозь толпу барышень, студентов из прихожей в зал, и его тотчас ударил по ушам тяжелый, точно в рупор кричавший голос...
Первый раз Клим Самгин видел этого человека без башлыка и был удивлен тем, что Яков оказался лишенным каких-либо особых примет. Обыкновенное лицо, — такие весьма часто встречаются среди кондукторов
на пассажирских
поездах, — только глаза смотрят как-то особенно пристально. Лица Капитана и многих других рабочих значительно характернее.
— А ты чего смотрел, морда? — спросил офицер и, одной рукой разглаживая усы, другой коснулся револьвера
на боку, — люди отодвинулись от него, несколько человек быстро пошли назад к
поезду; жандарм обиженно говорил...
Теперь, в железном шуме
поезда, сиплый голос его звучал еще тише, слова стали невнятны. Он закурил папиросу, лег
на спину, его круглый живот рыхло подпрыгивал, и казалось, что слова булькают в животе...
Локомотив снова свистнул, дернул вагон, потащил его дальше, сквозь снег, но грохот
поезда стал как будто слабее, глуше, а остроносый — победил: люди молча смотрели
на него через спинки диванов, стояли в коридоре, дымя папиросами. Самгин видел, как сетка морщин, расширяясь и сокращаясь, изменяет остроносое лицо, как шевелится
на маленькой, круглой голове седоватая, жесткая щетина, двигаются брови. Кожа лица его не краснела, но лоб и виски обильно покрылись потом, человек стирал его шапкой и говорил, говорил.
Самгин постоял у двери
на площадку, послушал речь
на тему о разрушении фабрикой патриархального быта деревни, затем зловещее чье-то напоминание о тройке Гоголя и вышел
на площадку в холодный скрип и скрежет
поезда. Далеко над снежным пустырем разгоралась неприятно оранжевая заря, и
поезд заворачивал к ней. Вагонные речи утомили его, засорили настроение, испортили что-то. У него сложилось такое впечатление, как будто
поезд возвращает его далеко в прошлое, к спорам отца, Варавки и суровой Марьи Романовны.
— Александретта, выход в Средиземное море, — слышал Самгин сквозь однообразный грохот
поезда. Длинный палец Крэйтона уверенно чертил
на столике прямые и кривые линии, голос его звучал тоже уверенно.
Самгин нащупал пальто, стал искать карман, выхватил револьвер, но в эту минуту
поезд сильно тряхнуло, пронзительно завизжали тормоза, озлобленно зашипел пар, — Самгин пошатнулся и сел
на ноги Крэйтона, тот проснулся и, выдергивая ноги, лягаясь, забормотал по-английски, потом свирепо закричал...
— Почтовый вагон ограбили, — сказал кондуктор, держа свечку
на высоте своего лица и улыбаясь. — Вот отсюда затормозили
поезд, вот видите — пломба сорвана с тормоза…
— Солдату из охраны руку прострелили, только и всего, — сказал кондуктор. Он все улыбался, его бритое солдатское лицо как будто таяло
на огне свечи. — Я одного видел, —
поезд остановился, я спрыгнул
на путь, а он идет, в шляпе. Что такое? А он кричит: «Гаси фонарь, застрелю», и — бац в фонарь! Ну, тут я упал…
«Какое презрение надобно иметь к людям, чтобы вчетвером нападать
на целый
поезд».
Через несколько минут
поезд подошел к вокзалу, явился старенький доктор, разрезал ботинок Крэйтона, нашел сложный перелом кости и утешил его, сказав, что знает в городе двух англичан: инженера и скупщика шерсти. Крэйтон вынул блокнот, написал две записки и попросил немедленно доставить их соотечественникам. Пришли санитары, перенесли его в приемный покой
на вокзале, и там он, брезгливо осматриваясь, с явным отвращением нюхая странно теплый, густой воздух, сказал Самгину...
Становилось темнее, с гор повеяло душистой свежестью, вспыхивали огни,
на черной плоскости озера являлись медные трещины. Синеватое туманное небо казалось очень близким земле, звезды без лучей, похожие
на куски янтаря, не углубляли его. Впервые Самгин подумал, что небо может быть очень бедным и грустным. Взглянул
на часы: до
поезда в Париж оставалось больше двух часов. Он заплатил за пиво, обрадовал картинную девицу крупной прибавкой «
на чай» и не спеша пошел домой, размышляя о старике, о корке...
Посмотрел
на часы, — до
поезда в Париж с лишком два часа.
— Надо вставать, а то не поспеете к
поезду, — предупредил он. — А то — может, поживете еще денечек с нами? Очень вы человек — по душе нам!
На ужин мы бы собрали кое-кого, человек пяток-десяток, для разговора, ась?
Часа три до Боровичей он качался в удобном,
на мягких рессорах, тарантасе, в Боровичи попал как раз к
поезду, а в Новгороде повторилось, но еще более сгущенно, испытанное им.
В буфете, занятом офицерами, маленький старичок-официант, бритый, с лицом католического монаха, нашел Самгину место в углу за столом, прикрытым лавровым деревом, две трети стола были заняты колонками тарелок,
на свободном пространстве поставил прибор; делая это, он сказал, что
поезд в Ригу опаздывает и неизвестно, когда придет, станция загромождена эшелонами сибирских солдат, спешно отправляемых
на фронт, задержали два санитарных
поезда в Петроград.
—
Поезд на Ригу подходит…
На рассвете
поезд медленно вкатился в снежную метель, в свист и вой ветра, в суматоху жизни города, тесно набитого солдатами.
Солдаты исчезли,
на перроне остались красноголовая фигура начальника станции и большой бородатый жандарм, из багажного вагона прыгали и падали неуклюжие мешки, все совершалось очень быстро, вьюга толкнула
поезд, загремели сцепления вагонов, завизжали рельсы.
По дороге
на фронт около Пскова соскочил с расшатанных рельс товарный
поезд, в составе его были три вагона сахара, гречневой крупы и подарков солдатам. Вагонов этих не оказалось среди разбитых, но не сохранилось и среди уцелевших от крушения. Климу Ивановичу Самгину предложили расследовать это чудо, потому что судебное следствие не отвечало
на запросы Союза, который послал эти вагоны одному из полков ко дню столетнего юбилея его исторической жизни.
Клим Иванович плохо спал ночь,
поезд из Петрограда шел медленно, с препятствиями, долго стоял
на станциях, почти
на каждой толпились солдаты, бабы, мохнатые старики, отвратительно визжали гармошки, завывали песни, — звучал дробный стук пляски, и в окна купе заглядывали бородатые рожи запасных солдат.
— Бросьте, батенька! Это — дохлое дело. Еще раньше дня
на три, ну, может быть… А теперь мы немножко танцуем назад, составы кормежных
поездов гонят куда только возможно гнать, все перепуталось, и мы сами ничего не можем найти. Боеприпасы убирать надобно, вот что. Кое-что, пожалуй, надобно будет предать огню.
Через час он ехал в санитарном
поезде, стоя
на площадке вагона, глядя
на поля, уставленные палатками — белыми пузырями.