Неточные совпадения
Дронов не возразил ему. Клим понимал, что Дронов выдумывает, но он так убедительно спокойно рассказывал о своих видениях, что Клим чувствовал желание принять ложь как правду. В
конце концов Клим не мог понять, как именно относится он
к этому мальчику, который все сильнее и привлекал и отталкивал его.
С трудом отстегнув ремень ноющей рукой, он бросил его в воду, — Борис поймал
конец ремня, потянул его и легко подвинул Клима по льду ближе
к воде, — Клим, взвизгнув, закрыл глаза и выпустил из руки ремень.
Не без труда и не скоро он распутал тугой клубок этих чувств: тоскливое ощущение утраты чего-то очень важного, острое недовольство собою, желание отомстить Лидии за обиду, половое любопытство
к ней и рядом со всем этим напряженное желание убедить девушку в его значительности, а за всем этим явилась уверенность, что в
конце концов он любит Лидию настоящей любовью, именно той, о которой пишут стихами и прозой и в которой нет ничего мальчишеского, смешного, выдуманного.
Среди комнаты стоял Владимир Лютов в длинной, по щиколотки, ночной рубахе, стоял, держа гитару за
конец грифа, и, опираясь на нее, как на дождевой зонт, покачивался. Присматриваясь
к вошедшим, он тяжело дышал, под расстегнутой рубахой выступали и опадали ребра, было странно видеть, что он так костляв.
Взлетела в воздух широкая соломенная шляпа, упала на землю и покатилась
к ногам Самгина, он отскочил в сторону, оглянулся и вдруг понял, что он бежал не прочь от катастрофы, как хотел, а задыхаясь, стоит в двух десятках шагов от безобразной груды дерева и кирпича; в ней вздрагивают, покачиваются
концы досок, жердей.
Это не самые богатые люди, но они именно те «чернорабочие, простые люди», которые, по словам историка Козлова, не торопясь налаживают крепкую жизнь, и они значительнее крупных богачей, уже сытых до
конца дней, обленившихся и равнодушных
к жизни города.
Она не играла роль царицы, жены Менелая, она показывала себя, свою жажду наслаждения, готовность
к нему, ненужно вламывалась в группы хористов, расталкивая их плечами, локтями, бедрами, как бы танцуя медленный и пьяный танец под музыку, которая казалась Самгину обновленной и до
конца обнажившей свою острую, ироническую чувственность.
Пела она, размахивая пенсне на черном шнурке, точно пращой, и пела так, чтоб слушатели поняли: аккомпаниатор мешает ей. Татьяна, за спиной Самгина, вставляла в песню недобрые словечки, у нее, должно быть, был неистощимый запас таких словечек, и она разбрасывала их не жалея. В буфет вошли Лютов и Никодим Иванович, Лютов шагал, ступая на пальцы ног, сафьяновые сапоги его мягко скрипели, саблю он держал обеими руками, за эфес и за
конец, поперек живота; писатель, прижимаясь плечом
к нему, ворчал...
Когда Корвин желал, чтоб нарядные барышни хора пели более минорно, он давящим жестом опускал руку
к земле, и
конец тяжелого носа его тоже опускался в ложбинку между могучими усами.
У Омона Телепнева выступала в
конце программы, разыгрывая незатейливую сцену: открывался занавес, и пред глазами «всей Москвы» являлась богато обставленная уборная артистки; посреди ее, у зеркала в три створки и в рост человека, стояла, спиною
к публике, Алина в пеньюаре, широком, как мантия.
Толпа из бесформенной кучи перестроилась в клин, острый
конец его уперся в стену хлебного магазина, и как раз на самом острие завертелся, точно ввертываясь в дверь, красненький мужичок. Печник обернулся лицом
к растянувшейся толпе, бросил на головы ее длинную веревку и закричал, грозя кулаком...
— Я стоял в публике, они шли мимо меня, — продолжал Самгин, глядя на дымящийся
конец папиросы. Он рассказал, как некоторые из рабочих присоединялись
к публике, и вдруг, с увлечением, стал говорить о ней.
Он с улыбкой проглотил
конец фразы, пожал руку Варвары и снова обратился
к Самгину.
— Да, это — закон: когда жизнь становится особенно трагической — литература отходит
к идеализму, являются романтики, как было в
конце восемнадцатого века…
В
конце концов Самгин все чаще приближался
к выводу, еще недавно органически враждебному для него: жизнь так искажена, что наиболее просты и понятны в ней люди, решившие изменить все ее основы, разрушить все скрепы.
Дойдя до
конца проспекта, он увидал, что выход ко дворцу прегражден двумя рядами мелких солдат. Толпа придвинула Самгина вплоть
к солдатам, он остановился с края фронта, внимательно разглядывая пехотинцев, очень захудалых, несчастненьких. Было их, вероятно, меньше двух сотен, левый фланг упирался в стену здания на углу Невского, правый — в решетку сквера. Что они могли сделать против нескольких тысяч людей, стоявших на всем протяжении от Невского до Исакиевской площади?
Слышал, как рыжий офицер, стоя лицом
к солдатам, матерно ругался, грозя кулаком в перчатке, тыкая в животы
концом шашки, как он, повернувшись
к ним спиной и шагнув вперед, воткнул шашку в подростка и у того подломились руки.
— Скажите: слава богу, мы пришли
к началу
конца!
В
конце концов он был совершенно уверен, что все, что происходит в стране, очищает для него дорогу
к самому себе.
Хотелось, чтобы все быстрее шло
к своему
концу.
Но парень неутомимо выл, визжал, кухня наполнилась окриками студента, сердитыми возгласами Насти, непрерывной болтовней дворника. Самгин стоял, крепко прислонясь
к стене, и смотрел на винтовку; она лежала на плите, а штык высунулся за плиту и потел в пару самовара под ним, — с
конца штыка падали светлые капли.
Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно быть, в разных
концах города. Паузы между выстрелами были тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли чаще, непрерывней, не мучили бы людей, которые ждут
конца. Самгин, уставая, садился
к столу, пил чай, неприятно теплый, ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна. Как-то вдруг в комнату точно с потолка упала Любаша Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос, посыпались путаные слова...
— В
конце концов — все сводится
к той или иной системе фраз, но факты не укладываются ни в одну из них. И — что можно сказать о себе, кроме: «Я видел то, видел это»?
Теперь она говорила вопросительно, явно вызывая на возражения. Он, покуривая, откликался осторожно, междометиями и вопросами; ему казалось, что на этот раз Марина решила исповедовать его, выспросить, выпытать до
конца, но он знал, что
конец — точка, в которой все мысли связаны крепким узлом убеждения. Именно эту точку она, кажется, ищет в нем. Но чувство недоверия
к ней давно уже погасило его желание откровенно говорить с нею о себе, да и попытки его рассказать себя он признал неудачными.
Он был не очень уверен в своей профессиональной ловкости и проницательности, а после визита
к девице Обоимовой у него явилось опасение, что Марина может скомпрометировать его, запутав в какое-нибудь темное дело. Он стал замечать, что, относясь
к нему все более дружески, Марина вместе с тем постепенно ставит его в позицию служащего, редко советуясь с ним о делах. В
конце концов он решил серьезно поговорить с нею обо всем, что смущало его.
Чувство тревоги — росло. И в
конце концов вдруг догадался, что боится не ссоры, а чего-то глупого и пошлого, что может разрушить сложившееся у него отношение
к этой женщине. Это было бы очень грустно, однако именно эта опасность внушает тревогу.
Дома огородников стояли далеко друг от друга, немощеная улица — безлюдна, ветер приглаживал ее пыль, вздувая легкие серые облака, шумели деревья, на огородах лаяли и завывали собаки. На другом
конце города, там, куда унесли икону, в пустое небо,
к серебряному блюду луны, лениво вползали ракеты, взрывы звучали чуть слышно, как тяжелые вздохи, сыпались золотые, разноцветные искры.
«Приходится думать не о ней, а — по поводу ее. Марина… — Вспомнил ее необычное настроение в Париже. — В
конце концов — ее смерть не так уж загадочна, что-нибудь… подобное должно было случиться. “По Сеньке — шапка”, как говорят. Она жила близко
к чему-то, что предусмотрено “Положением о наказаниях уголовных”».
Вам следовало именно вором притвориться, я позвонил бы в полицию, она бы вас увела и с миром отпустила
к очередным вашим делам, тут и —
конец истории.
— В докладе моем «О соблазнах мнимого знания» я указал, что фантастические, невообразимые числа математиков — ирреальны, не способны дать физически ясного представления о вселенной, о нашей, земной, природе, и о жизни плоти человечий, что математика есть метафизика двадцатого столетия и эта наука влечется
к схоластике средневековья, когда диавол чувствовался физически и считали количество чертей на
конце иглы.
Самгин наблюдал шумную возню людей и думал, что для них существуют школы, церкви, больницы, работают учителя, священники, врачи. Изменяются
к лучшему эти люди? Нет. Они такие же, какими были за двадцать, тридцать лег до этого года. Целый угол пекарни до потолка загроможден сундучками с инструментом плотников. Для них делают топоры, пилы, шерхебели, долота. Телеги, сельскохозяйственные машины, посуду, одежду. Варят стекло. В
конце концов, ведь и войны имеют целью дать этим людям землю и работу.
— Вот я согласен, — ответил в
конце стола человек маленького роста, он встал, чтоб его видно было; Самгину издали он показался подростком, но от его ушей
к подбородку опускались не густо прямые волосы бороды, на подбородке она была плотной и, в сумраке, казалась тоже синеватой.
— Да ведь проповедуют это бездомные, — сказал сидевший в
конце стола светловолосый человек, как бы прижатый углом его
к стене под тяжелую раму какой-то темной картины.
— Ну, рассказывай, — предложил он, присматриваясь
к брату. Дмитрий, видимо, только что постригся, побрился, лицо у него простонародное, щетинистые седые усы делают его похожим на солдата, и лицо обветренное, какие бывают у солдат в
конце лета, в лагерях. Грубоватое это лицо освещают глаза серовато-синего цвета, в детстве Клим называл их овечьими.
— Грабить — умеют, да! Только этим уменьем они и возвышаются над туземцами. Но жадность у них коротенькая, мелкая — глупая и даже как-то — бесцельна. В
конце концов кулачки эти — люди ни
к чему, дрянцо, временно исполняющее должность людей.
Он сидел, курил, уставая сидеть — шагал из комнаты в комнату, подгоняя мысли одну
к другой, так провел время до вечерних сумерек и пошел
к Елене. На улицах было не холодно и тихо, мягкий снег заглушал звуки, слышен был только шорох, похожий на шепот. В разные
концы быстро шли разнообразные люди, и казалось, что все они стараются как можно меньше говорить, тише топать.