Неточные совпадения
Так объясняли рассеянность его почти все учителя, кроме ехидного старичка с
китайскими усами.
Старенький швейцар с
китайскими усами, с медалями на вогнутой груди, в черной шапочке на голом черепе деловито сказал...
Ногою в зеленой сафьяновой туфле она безжалостно затолкала под стол книги, свалившиеся на пол, сдвинула вещи со стола на один его край, к занавешенному темной тканью окну, делая все это очень быстро. Клим сел на кушетку, присматриваясь. Углы комнаты были сглажены драпировками, треть ее отделялась
китайской ширмой, из-за ширмы был виден кусок кровати, окно в ногах ее занавешено толстым ковром тускло красного цвета, такой же ковер покрывал пол. Теплый воздух комнаты густо напитан духами.
Клим не мог представить его иначе, как у рояля, прикованным к нему, точно каторжник к тачке, которую он не может сдвинуть с места. Ковыряя пальцами двуцветные кости клавиатуры, он извлекал из черного сооружения негромкие ноты, необыкновенные аккорды и, склонив набок голову, глубоко спрятанную в плечи, скосив глаза, присматривался к звукам. Говорил он мало и только на две темы: с таинственным видом и тихим восторгом о
китайской гамме и жалобно, с огорчением о несовершенстве европейского уха.
Тяжелый, толстый Варавка был похож на чудовищно увеличенного
китайского «бога нищих», уродливая фигурка этого бога стояла в гостиной на подзеркальнике, и карикатурность ее форм необъяснимо сочеталась с какой-то своеобразной красотой. Быстро и жадно, как селезень, глотая куски ветчины, Варавка бормотал...
В столовой за завтраком сидел Варавка, в синем с золотом
китайском халате, в татарской лиловой тюбетейке, — сидел, играя бородой, озабоченно фыркал и говорил...
— Так я говорю: брали мы с полковником Терпицким
китайскую столицу Пекин…
Широко открылась дверь, вошел Лютов с танцующей свечкой в руке, путаясь в распахнутом
китайском халате; поставил свечку на комод, сел на ручку кресла, но покачнулся и, съехав на сиденье, матерно выругался.
Лидия приняла его в кабинете, за столом. В дымчатых очках, в
китайском желтом халате, вышитом черными драконами, в неизбежной сетке на курчавых волосах, она резала ножницами газету. Смуглое лицо ее показалось вытянутым и злым.
— Ах, если б можно было написать про вас, мужчин, все, что я знаю, — говорила она, щелкая вальцами, и в ее глазах вспыхивали зеленоватые искры. Бойкая, настроенная всегда оживленно, окутав свое тело подростка в яркий
китайский шелк, она, мягким шариком, бесшумно каталась из комнаты в комнату, напевая французские песенки, переставляя с места на место медные и бронзовые позолоченные вещи, и стрекотала, как сорока, — страсть к блестящему у нее была тоже сорочья, да и сама она вся пестро блестела.
— Замечательно, — соглашался Клим Иванович, глядя сквозь очки на уродливого
китайского божка и подозревая, что она его экзаменует, изучает его вкусы.
Он говорил очень громко, говорил с уверенностью, что разнообразные люди, собранные в этой комнате для
китайских идолов, никогда еще не слыхали речей настоящего европейца, старался произносить слова четко, следя за ударениями.
Неточные совпадения
Смеркалось; на столе, блистая, // Шипел вечерний самовар, //
Китайский чайник нагревая; // Под ним клубился легкий пар. // Разлитый Ольгиной рукою, // По чашкам темною струею // Уже душистый чай бежал, // И сливки мальчик подавал; // Татьяна пред окном стояла, // На стекла хладные дыша, // Задумавшись, моя душа, // Прелестным пальчиком писала // На отуманенном стекле // Заветный вензель О да Е.
Тут же стоял прислоненный боком к стене шкаф с старинным серебром, графинчиками и
китайским фарфором.
Из-под нанкового [Нанковая — особая хлопчатобумажная ткань, по имени
китайского города Нанкина, где она изготовлялась.] жилета торчала манишка, вся скомканная, запачканная и залитая.
Богатый, роскошный деревенский коттедж в английском вкусе, весь обросший душистыми клумбами цветов, обсаженный грядами, идущими кругом всего дома; крыльцо, увитое вьющимися растениями, заставленное грядами роз; светлая, прохладная лестница, устланная роскошным ковром, обставленная редкими цветами в
китайских банках.
Когда ж Карачуно́в я злобных усмирю, // В супружество княжну
китайскую добуду // И царства два, три покорю: // Тогда трудов твоих, мой друг, я не забуду;