Неточные совпадения
Сверкал и плавился на солнце двуглавый золотой орел на вышке
царского павильона, построенного
в стиле теремов, какие изображаются на картинках сказок.
— При входе
в царский павильон государя встретили гридни, знаете — эдакие русские лепообразные отроки
в белых кафтанах с серебром,
в белых, высоких шапках, с секирами
в руках; говорят, — это древний литератор Дмитрий Григорович придумал их.
— Весьма опасаюсь распущенного ума! — продолжал он, глядя
в окно, хотя какую-то частицу его взгляда Клим щекотно почувствовал на своем лице. — Очень верно сказано: «Уме недозрелый, плод недолгой науки». Ведь умишко наш — неблаговоспитанный кутенок, ему — извините! — все равно, где гадить — на кресле, на дорогом ковре и на престоле
царском,
в алтарь пустите — он и там напачкает. Он, играючи, мебель грызет, сапог, брюки рвет,
в цветочных клумбах ямки роет, губитель красоты по силе глупости своей.
— А может быть, это — прислуга. Есть такое суеверие: когда женщина трудно родит — открывают
в церкви
царские врата. Это, пожалуй, не глупо, как символ, что ли. А когда человек трудно умирает — зажигают дрова
в печи, лучину на шестке, чтоб душа видела дорогу
в небо: «огонек на исход души».
— Он очень не любит студентов, повар. Доказывал мне, что их надо ссылать
в Сибирь, а не
в солдаты. «Солдатам, говорит, они мозги ломать станут:
в бога — не верьте,
царскую фамилию — не уважайте. У них, говорит,
в головах шум, а они думают — ум».
— Правильно, правильно, — торопливо сказал человек
в каракулевой фуражке. — А то — вывалились на улицу да еще
в Кремль прут, а там —
царские короны, регалии и вообще сокровища…
Артиста этого он видел на сцене театра
в царских одеждах трагического царя Бориса, видел его безумным и страшным Олоферном, ужаснейшим царем Иваном Грозным при въезде его во Псков, — маленькой, кошмарной фигуркой с плетью
в руках, сидевшей криво на коне, над людями, которые кланялись
в ноги коню его; видел гибким Мефистофелем, пламенным сарказмом над людями, над жизнью; великолепно, поражающе изображал этот человек ужас безграничия власти.
— Схоронили? Ну вот, — неопределенно проворчала она, исчезая
в спальне, и оттуда Самгин услыхал бесцветный голос старухи: — Не знаю, что делать с Егором: пьет и пьет.
Царскую фамилию жалеет, — выпустила вожжи из рук.
— Пушка — инструмент, кто его
в руки возьмет, тому он и служит, — поучительно сказал Яков, закусив губу и натягивая на ногу сапог; он встал и, выставив ногу вперед, критически посмотрел на нее. — Значит, против нас двинули
царскую гвардию, при-виле-ги-ро-ванное войско, — разломив длинное слово, он усмешливо взглянул на Клима. — Так что… — тут Яков какое-то слово проглотил, — так что, любезный хозяин, спасибо и не беспокойтесь: сегодня мы отсюда уйдем.
Он знал все, о чем говорят
в «кулуарах» Государственной думы, внутри фракций,
в министерствах,
в редакциях газет, знал множество анекдотических глупостей о жизни
царской семьи, он находил время читать текущую политическую литературу и, наскакивая на Самгина, спрашивал...
Деревенски мужики —
Хамы, свиньи, дураки.
Эх, — ка́лина, эх, — ма́лина.
Пальцы режут, зубы рвут.
В службу
царскую нейдут.
Не хочут! Калина, ой — малина.
Неточные совпадения
К дьячку с семинаристами // Пристали: «Пой „Веселую“!» // Запели молодцы. // (Ту песню — не народную — // Впервые спел сын Трифона, // Григорий, вахлакам, // И с «Положенья»
царского, // С народа крепи снявшего, // Она по пьяным праздникам // Как плясовая пелася // Попами и дворовыми, — // Вахлак ее не пел, // А, слушая, притопывал, // Присвистывал; «Веселою» // Не
в шутку называл.)
Попа уж мы доведали, // Доведали помещика, // Да прямо мы к тебе! // Чем нам искать чиновника, // Купца, министра
царского, // Царя (еще допустит ли // Нас, мужичонков, царь?) — // Освободи нас, выручи! // Молва идет всесветная, // Что ты вольготно, счастливо // Живешь… Скажи по-божески //
В чем счастие твое?»
Гласит // Та грамота: «Татарину // Оболту Оболдуеву // Дано суконце доброе, // Ценою
в два рубля: // Волками и лисицами // Он тешил государыню, //
В день
царских именин // Спускал медведя дикого // С своим, и Оболдуева // Медведь тот ободрал…» // Ну, поняли, любезные?» // — Как не понять!
А жизнь была нелегкая. // Лет двадцать строгой каторги, // Лет двадцать поселения. // Я денег прикопил, // По манифесту
царскому // Попал опять на родину, // Пристроил эту горенку // И здесь давно живу. // Покуда были денежки, // Любили деда, холили, // Теперь
в глаза плюют! // Эх вы, Аники-воины! // Со стариками, с бабами // Вам только воевать…
А если и действительно // Свой долг мы ложно поняли // И наше назначение // Не
в том, чтоб имя древнее, // Достоинство дворянское // Поддерживать охотою, // Пирами, всякой роскошью // И жить чужим трудом, // Так надо было ранее // Сказать… Чему учился я? // Что видел я вокруг?.. // Коптил я небо Божие, // Носил ливрею
царскую. // Сорил казну народную // И думал век так жить… // И вдруг… Владыко праведный!..»