Неточные совпадения
Чаще всего дети играли в цирк; ареной цирка служил стол, а конюшни помещались под столом. Цирк — любимая игра Бориса, он
был директором и дрессировщиком лошадей, новый товарищ Игорь Туробоев изображал акробата и льва, Дмитрий Самгин — клоуна, сестры Сомовы и Алина — пантера, гиена и львица, а Лидия Варавка играла роль укротительницы зверей. Звери исполняли свои обязанности честно и серьезно, хватали Лидию за юбку, за ноги, пытались повалить ее и загрызть; Борис отчаянно кричал...
Он находил, что Лидия говорит слишком серьезно и умно для ее возраста, это
было неприятно, а она все
чаще удивляла его этим.
После успокоившей его беседы о Дронове у Клима явилось желание делать для Риты, возможно
чаще, приятное ей, но ей
были приятны только солодовые, на меду, пряники и поцелуи, иногда утомлявшие его.
Клим уже не думал, что разум Маргариты нем, память воскрешала ее поучающие слова, и ему показалось, что
чаще всего они
были окрашены озлоблением против женщин.
Его грубоватая речь, тяжелые жесты, снисходительные и добродушные улыбочки в бороду, красивый голос — все
было слажено прочно и все необходимо, как необходимы машине ее
части.
Работы у него не
было, на дачу он не собирался, но ему не хотелось идти к Томилину, и его все более смущал фамильярный тон Дронова. Клим чувствовал себя независимее, когда Дронов сердито упрекал его, а теперь многоречивость Дронова внушала опасение, что он
будет искать
частых встреч и вообще мешать жить.
Лютов, крепко потирая руки, усмехался, а Клим подумал, что
чаще всего, да почти и всегда, ему приходится слышать хорошие мысли из уст неприятных людей. Ему понравились крики Лютова о необходимости свободы, ему казалось верным указание Туробоева на русское неуменье владеть мыслью. Задумавшись, он не дослышал чего-то в речи Туробоева и
был вспугнут криком Лютова...
Вообще пред ним все
чаще являлось нечто сновидное, такое, чего ему не нужно
было видеть. Зачем нужна глупая сцена ловли воображаемого сома, какой смысл в нелепом смехе Лютова и хромого мужика? Не нужно
было видеть тягостную возню с колоколом и многое другое, что, не имея смысла, только отягощало память.
Проехала еще одна старенькая, расхлябанная телега, нагруженная измятыми людями, эти не
были покрыты, одежда на них изорвана в клочья, обнаженные
части тел в пыли и грязи.
Сверху спускалась Лидия. Она садилась в угол, за роялью, и чужими глазами смотрела оттуда, кутая, по привычке, грудь свою газовым шарфом. Шарф
был синий, от него на нижнюю
часть лица ее ложились неприятные тени. Клим
был доволен, что она молчит, чувствуя, что, если б она заговорила, он стал бы возражать ей. Днем и при людях он не любил ее.
Редко слышал он возгласы восторга, а если они раздавались, то
чаще всего из уст женщин пред витринами текстильщиков и посудников, парфюмеров, ювелиров и меховщиков. Впрочем, можно
было думать, что большинство людей немело от обилия впечатлений. Но иногда Климу казалось, что только похвалы женщин звучат искренней радостью, а в суждениях мужчин неудачно скрыта зависть. Он даже подумал, что,
быть может, Макаров прав: женщина лучше мужчины понимает, что все в мире — для нее.
Редакция помещалась на углу тихой Дворянской улицы и пустынного переулка, который, изгибаясь, упирался в железные ворота богадельни. Двухэтажный дом
был переломлен: одна
часть его осталась на улице, другая, длиннее на два окна, пряталась в переулок. Дом
был старый, казарменного вида, без украшений по фасаду, желтая окраска его стен пропылилась, приобрела цвет недубленой кожи, солнце раскрасило стекла окон в фиолетовые тона, и над полуслепыми окнами этого дома неприятно
было видеть золотые слова: «Наш край».
— А критикуют у нас от конфуза пред Европой, от самолюбия, от неумения жить по-русски. Господину Герцену хотелось Вольтером
быть, ну и у других критиков — у каждого своя мечта. Возьмите лепешечку, на вишневом соке замешена; домохозяйка моя — неистощимой изобретательности по
части печева, — талант!
Несколько секунд Клим не понимал видимого. Ему показалось, что голубое пятно неба, вздрогнув, толкнуло стену и, увеличиваясь над нею, начало давить, опрокидывать ее. Жерди серой деревянной клетки, в которую
было заключено огромное здание, закачались, медленно и как бы неохотно наклоняясь в сторону Клима, обнажая стену, увлекая ее за собою;
был слышен скрип, треск и глухая,
частая дробь кирпича, падавшего на стремянки.
—
Часть ваших бумаг можете взять — вот эту! — Вы
будете жить в квартире Антроповой? Кстати: вы давно знакомы с Любовью Сомовой?
Самгин шел тихо, как бы опасаясь расплескать на ходу все то, чем он
был наполнен. Большую
часть сказанного Кутузовым Клим и читал и слышал из разных уст десятки раз, но в устах Кутузова эти мысли принимали как бы густоту и тяжесть первоисточника. Самгин видел пред собой Кутузова в тесном окружении раздраженных, враждебных ему людей вызывающе спокойным, уверенным в своей силе, — как всегда, это будило и зависть и симпатию.
— То
есть — как это отходят? Куда отходят? — очень удивился собеседник. — Разве наукой вооружаются не для политики? Я знаю, что некоторая
часть студенчества стонет: не мешайте учиться! Но это — недоразумение. Университет, в лице его цивильных кафедр, — военная школа, где преподается наука командования пехотными массами. И, разумеется, всякая другая военная мудрость.
В этот вечер она
была особенно нежна с ним и как-то грустно нежна. Изредка, но все
чаще, Самгин чувствовал, что ее примиренность с жизнью, покорность взятым на себя обязанностям передается и ему, заражает и его. Но тут он открыл в ней черту, раньше не замеченную им и родственную Нехаевой: она тоже обладала способностью смотреть на людей издалека и видеть их маленькими, противоречивыми.
Самгин рассказывал ей о Кутузове, о том, как он характеризовал революционеров. Так он вертелся вокруг самого себя, заботясь уж не столько о том, чтоб найти для себя устойчивое место в жизни, как о том, чтоб подчиняться ее воле с наименьшим насилием над собой. И все
чаще примечая, подозревая во многих людях людей, подобных ему, он избегал общения с ними, даже презирал их, может
быть, потому, что боялся
быть понятым ими.
Все это
было закончено оглушительным хохотом певцов, смеялась и
часть публики, но Самгин заметил, что люди солидные сконфужены, недоумевают. Особенно громко и самодовольно звучал басовитый, рубленый смех писателя...
Этой
части города он не знал, шел наугад, снова повернул в какую-то улицу и наткнулся на группу рабочих, двое
были удобно, головами друг к другу, положены к стене, под окна дома, лицо одного — покрыто шапкой: другой, небритый, желтоусый, застывшими глазами смотрел в сизое небо, оно крошилось снегом; на каменной ступени крыльца сидел пожилой человек в серебряных очках, толстая женщина, стоя на коленях, перевязывала ему ногу выше ступни, ступня
была в крови, точно в красном носке, человек шевелил пальцами ноги, говоря негромко, неуверенно...
Но шум
был таков, что он едва слышал даже свой голос, а сзади памятника, у пожарной
части, образовался хор и, как бы поднимая что-то тяжелое, кричал ритмично...
— Тут у нас
есть мастер по этой
части, он сделает.
Как-то днем, в стороне бульвара началась очень злая и
частая пальба. Лаврушку с его чумазым товарищем послали посмотреть: что там? Минут через двадцать чумазый привел его в кухню облитого кровью, — ему прострелили левую руку выше локтя. Голый до пояса, он сидел на табурете, весь бок
был в крови, — казалось, что с бока его содрана кожа. По бледному лицу Лаврушки текли слезы, подбородок дрожал, стучали зубы. Студент Панфилов, перевязывая рану, уговаривал его...
Пушки стреляли не часто, не торопясь и, должно
быть, в разных концах города. Паузы между выстрелами
были тягостнее самих выстрелов, и хотелось, чтоб стреляли
чаще, непрерывней, не мучили бы людей, которые ждут конца. Самгин, уставая, садился к столу,
пил чай, неприятно теплый, ходил по комнате, потом снова вставал на дежурство у окна. Как-то вдруг в комнату точно с потолка упала Любаша Сомова, и тревожно, возмущенно зазвучал ее голос, посыпались путаные слова...
Но в конце концов он
был доволен тем, что встретился с этой женщиной и что она несколько отвлекает его от возни с самим собою, доволен
был, что устроился достаточно удобно, независимо и может отдохнуть от пережитого. И все
чаще ему казалось, что в этой тихой полосе жизни он именно накануне какого-то важного открытия, которое должно вылечить его от внутренней неурядицы и поможет укрепиться на чем-то прочном.
— Старообрядцы очень зашевелились. Похоже, что у нас
будет две церкви: одна — лает, другая — подвывает! Бездарные мы люди по
части религиозного мышления, и церковь у нас бесталанная…
Бердников все время
пил, подливая в шампанское коньяк, но не пьянел, только голос у него понизился, стал более тусклым, точно отсырев, да вздыхал толстяк все
чаще, тяжелей. Он продолжал показывать пестроту словесного своего оперения, но уже менее весело и слишком явно стараясь рассмешить.
Настроение Самгина двоилось:
было приятно, что человек, которого он считал опасным, обнажается, разоружается пред ним, и все более настойчиво хотелось понять: зачем этот кругленький, жирно откормленный человек откровенничает? А Тагильский ворковал, сдерживая звонкий голос свой, и все
чаще сквозь скучноватую воркотню вырывались звонкие всхлипывания.
Тагильский
был противоречив, неуловим, но иногда и все
чаще в его словах звучало что-то знакомое, хотя обидно искаженное.
«Практическую, хозяйственную
часть газеты можно поручить Дронову. Да, Дронов — циник, он хамоват, груб, но его энергия — ценнейшее качество. В нем
есть нечто симпатичное, какая-то черта, сродная мне. Она еще примитивна, ее следует развить. Я
буду руководителем его, я сделаю его человеком, который
будет дополнять меня. Нужно несколько изменить мое отношение к нему».
— Пестрая мы нация, Клим Иванович, чудаковатая нация, — продолжал Дронов, помолчав, потише, задумчивее, сняв шапку с колена, положил ее на стол и, задев лампу, едва не опрокинул ее. — Удивительные люди водятся у нас, и много их, и всем некуда себя сунуть. В революцию? Вот прошумела она, усмехнулась, да — и нет ее. Ты скажешь —
будет! Не спорю. По всем видимостям —
будет. Но мужичок очень напугал. Организаторов революции
частью истребили,
частью — припрятали в каторгу, а многие — сами спрятались.
Завтрак продолжался часа два. Клим Иванович Самгин вкусно покушал, немножко
выпил, настроился благодушно и, слушая звонкий голосок,
частый смех женщины, любезно улыбался, думал...
Он не слышал, что где-то в доме хлопают двери
чаще или сильнее, чем всегда, и не чувствовал, что смерть Толстого его огорчила. В этот день утром он выступал в суде по делу о взыскании семи тысяч трехсот рублей, и ему показалось, что иск
был признан правильным только потому, что его противник защищался слабо, а судьи слушали дело невнимательно, решили торопливо.
Самгин слушал эти
частью уже знакомые ему характеристики, слушал злорадно, ему все более приятно
было видеть людей ничтожными, мелкими.
О рабочем классе Клим Иванович Самгин думал почти так же мало, как о жизни различных племен, входивших в состав империи, — эти племена изредка напоминали о себе такими фактами, каково
было «Андижанское восстание», о рабочих думалось, разумеется,
чаще — каждый раз, когда их расстреливали.
Снимок — мутный, не сразу можно
было разобрать, что на нем —
часть улицы, два каменных домика, рамы окон поломаны, стекла выбиты, с крыльца на каменную площадку высунулись чьи-то ноги, вся улица засорена изломанной мебелью, валяется пианино с оторванной крышкой, поперек улицы — срубленное дерево, клен или каштан, перед деревом — костер, из него торчит крышка пианино, а пред костром, в большом, вольтеровском кресле, поставив ноги на пишущую машинку, а винтовку между ног, сидит и смотрит в огонь русский солдат.
Было очень приятно напомнить себе, что, закончив это дело, он освобождается от неизбежности
частых встреч с Еленой, которая уже несколько тяготила своей близостью, а иногда и обижала слишком бесцеремонным, слишком фамильярным отношением к нему.
Такие мимолетные намерения являлись все
чаще, они не объяснялись личной антипатией, у них должно
быть иное объяснение.
За последнее время, устраивая смотр мыслям своим, он все
чаще встречал среди них такие отрезвляющие, каковы
были мысли о веретене, о паутине, тогда он чувствовал, что высота, на которую возвел себя, — шаткая высота и что для того, чтоб удержаться на этой позиции, нужно укрепить ее какими-то действиями.
— Василий Кириллович цензурует год и тоже может подтвердить:
есть отдельные
части, способные к бою, но армии как целого — нет!