Неточные совпадения
Явился толстенький человечек с голым черепом, с желтым лицом
без усов и бровей, тоже как будто уродливо распухший мальчик; он взмахнул
руками, и все полосатые отчаянно запели...
Дней через пять, прожитых в приятном сознании сделанного им так просто серьезного шага, горничная Феня осторожно сунула в
руку его маленький измятый конверт с голубой незабудкой, вытисненной в углу его, на атласной бумаге, тоже с незабудкой. Клим, не
без гордости, прочитал...
Он даже несколько оробел, когда Лидия,
без улыбки пожав его
руку, взглянула в лицо его быстрым, неласковым взглядом. За два месяца она сильно изменилась, смуглое лицо ее потемнело еще больше, высокий, немного резкий голос звучал сочней.
Он быстро пошел в комнату Марины, где Кутузов, развернув полы сюртука, сунув
руки в карманы, стоял монументом среди комнаты и, высоко подняв брови, слушал речь Туробоева; Клим впервые видел Туробоева говорящим
без обычных гримас и усмешечек, искажавших его красивое лицо.
Хотя она сказала это
без жалобы, насмешливо, но Клим почувствовал себя тронутым. Захотелось говорить с нею простодушно, погладить ее
руку.
Туробоев отошел в сторону, Лютов, вытянув шею, внимательно разглядывал мужика, широкоплечего, в пышной шапке сивых волос, в красной рубахе
без пояса; полторы ноги его были одеты синими штанами. В одной
руке он держал нож, в другой — деревянный ковшик и, говоря, застругивал ножом выщербленный край ковша, поглядывая на господ снизу вверх светлыми глазами. Лицо у него было деловитое, даже мрачное, голос звучал безнадежно, а когда он перестал говорить, брови его угрюмо нахмурились.
Туробоев присел ко крыльцу церковно-приходской школы, только что выстроенной, еще
без рам в окнах. На ступенях крыльца копошилась, кричала и плакала куча детей, двух — и трехлеток, управляла этой живой кучей грязненьких, золотушных тел сероглазая, горбатенькая девочка-подросток, управляла, негромко покрикивая, действуя
руками и ногами. На верхней ступени, широко расставив синие ноги в огромных узлах вен, дышала со свистом слепая старуха, с багровым, раздутым лицом.
Спивак взглянула на него удивленно и, этим смутив его еще более, пригласила в комнаты. Там возилась рябая девица с наглыми глазами; среди комнаты, задумавшись, стоял Спивак с молотком в
руках,
без пиджака, на груди его, как два ордена, блестели пряжки подтяжек.
Ее розовые
руки благодатно плавали над столом,
без шума перемещая посуду; казалось, что эти пышные
руки, с пальцами, подобными сосискам, обладают силою магнита: стоит им протянуться к сахарнице или молочнику, и вещи эти уже сами дрессированно подвигаются к мягким пальцам.
— Мы видим, что в Германии быстро создаются условия для перехода к социалистическому строю,
без катастроф, эволюционно, — говорил Прейс, оживляясь и даже как бы утешая Самгина. — Миллионы голосов немецких рабочих, бесспорная культурность масс, огромное партийное хозяйство, — говорил он, улыбаясь хорошей улыбкой, и все потирал
руки, тонкие пальцы его неприятно щелкали. — Англосаксы и германцы удивительно глубоко усвоили идею эволюции, это стало их органическим свойством.
— Ваша фамилия? — спросил его жандармский офицер и, отступив от кровати на шаг, встал рядом с человеком в судейском мундире; сбоку от них стоял молодой солдат, подняв
руку со свечой
без подсвечника, освещая лицо Клима; дверь в столовую закрывала фигура другого жандарма.
Запевали «Дубинушку» двое: один — коренастый, в красной, пропотевшей, изорванной рубахе
без пояса, в растоптанных лаптях, с голыми выше локтей
руками, точно покрытыми железной ржавчиной. Он пел высочайшим, резким тенором и, удивительно фокусно подсвистывая среди слов, притопывал ногою, играл всем телом, а железными
руками играл на тугой веревке, точно на гуслях, а пел — не стесняясь выбором слов...
— И
без рупора слышно, — ответил человек, держа в
руке ломоть хлеба и наблюдая, как течение подбивает баркас ближе к нему. Трифонов грозно взмахнул рупором...
Ямщик покорно свернул, уступив им дорогу, а какой-то бородатый человек,
без фуражки, с ремешком на голове и бубном в
руках, ударив в бубен кулаком, закричал Самгину...
Через плетень на улицу перевалился человек в красной рубахе,
без пояса, босой, в подсученных до колен штанах; он забежал вперед толпы и, размахивая
руками, страдальчески взвизгнул...
Варвара ставила термометр Любаше, Кумов встал и ушел, ступая на пальцы ног, покачиваясь, балансируя
руками. Сидя с чашкой чая в
руке на ручке кресла, а другой
рукой опираясь о плечо Любаши, Татьяна начала рассказывать невозмутимо и подробно,
без обычных попыток острить.
Случалось, что, являясь к ней в условленный день и час, он получал из
рук домохозяина конверт и в нем краткую записку
без подписи: «Вернусь через неделю».
Она тотчас пришла. В сером платье
без талии, очень высокая и тонкая, в пышной шапке коротко остриженных волос, она была значительно моложе того, как показалась на улице. Но капризное лицо ее все-таки сильно изменилось, на нем застыла какая-то благочестивая мина, и это делало Лидию похожей на английскую гувернантку, девицу, которая уже потеряла надежду выйти замуж. Она села на кровать в ногах мужа, взяла рецепт из его
рук, сказав...
Когда Самгин очнулся, — за окном, в молочном тумане, таяло серебряное солнце, на столе сиял самовар, высоко и кудряво вздымалась струйка пара, перед самоваром сидел, с газетой в
руках, брат. Голова его по-солдатски гладко острижена, красноватые щеки обросли купеческой бородой; на нем крахмаленная рубаха
без галстука, синие подтяжки и необыкновенно пестрые брюки.
Подумав над этим, он направился к Трусовой, уступил ей в цене дома и, принимая из пухлых
рук ее задаток, пачку измятых бумажек, подумал, не
без печали...
Самгин, передвигаясь с людями, видел, что казаки разбиты на кучки, на единицы и не нападают, а защищаются; уже несколько всадников сидело в седлах спокойно, держа поводья обеими
руками, а один,
без фуражки, сморщив лицо, трясся, точно смеясь. Самгин двигался и кричал...
Через час Самгин шагал рядом с ним по панели, а среди улицы за гробом шла Алина под
руку с Макаровым; за ними — усатый человек, похожий на военного в отставке, небритый, точно в плюшевой маске на сизых щеках, с толстой палкой в
руке, очень потертый; рядом с ним шагал, сунув
руки в карманы рваного пиджака, наклоня голову
без шапки, рослый парень, кудрявый и весь в каких-то театрально кудрявых лохмотьях; он все поплевывал сквозь зубы под ноги себе.
Из переулка шумно вывалилось десятка два возбужденных и нетрезвых людей. Передовой, здоровый краснорожий парень в шапке с наушниками, в распахнутой лисьей шубе, надетой на рубаху
без пояса, встал перед гробом, широко расставив ноги в длинных, выше колен, валенках, взмахнул
руками так, что рубаха вздернулась, обнажив сильно выпуклый, масляно блестящий живот, и закричал визгливым, женским голосом...
— Ой, больно! Ну, и больно же, ой, господи! Да — не троньте же… Как я буду жить
без руки-то? — с ужасом спрашивал он, хватая здоровой
рукой плечо студента; гладя, пощупывая плечо и косясь мокрыми глазами на свою
руку, он бормотал...
Он отбрасывал их от себя, мял, разрывал
руками, люди лопались в его
руках, как мыльные пузыри; на секунду Самгин видел себя победителем, а в следующую — двойники его бесчисленно увеличивались, снова окружали его и гнали по пространству, лишенному теней, к дымчатому небу; оно опиралось на землю плотной, темно-синей массой облаков, а в центре их пылало другое солнце,
без лучей, огромное, неправильной, сплющенной формы, похожее на жерло печи, — на этом солнце прыгали черненькие шарики.
Второй полицейский, лысый,
без шапки, сидел на снегу; на ногах у него лежала боковина саней, он размахивал
рукой без перчатки и кисти, — из
руки брызгала кровь, — другой
рукой закрывал лицо и кричал нечеловеческим голосом, похожим на блеяние овцы.
— Святая истина! — вскричал Безбедов, подняв
руки на уровень лица, точно защищаясь, готовясь оттолкнуть от себя что-то. — Я — человек
без средств, бедный человек, ничем не могу помочь, никому и ничему! — Эти слова он прокричал, явно балаганя, клоунски сделав жалкую гримасу скупого торгаша.
В городе, подъезжая к дому Безбедова, он увидал среди улицы забавную группу: полицейский, с разносной книгой под мышкой, старуха в клетчатой юбке и с палкой в
руках, бородатый монах с кружкой на груди, трое оборванных мальчишек и педагог в белом кителе — молча смотрели на крышу флигеля; там, у трубы, возвышался, качаясь, Безбедов в синей блузе,
без пояса, в полосатых брюках, — босые ступни его ног по-обезьяньи цепко приклеились к тесу крыши.
Летний дождь шумно плескал в стекла окон, трещал и бухал гром, сверкали молнии, освещая стеклянную пыль дождя; в пыли подпрыгивала черная крыша с двумя гончарными трубами, — трубы были похожи на воздетые к небу
руки без кистей. Неприятно теплая духота наполняла зал, за спиною Самгина у кого-то урчало в животе, сосед с левой
руки после каждого удара грома крестился и шептал Самгину, задевая его локтем...
— Так что же — с кадетами идти? — очень звонко спросил человек
без шляпы; из
рук его выскочила корка апельсина, он нагнулся, чтоб поднять ее, но у него соскользнуло пенсне с носа, быстро выпрямясь, он поймал шнурок пенсне и забыл о корке. А покуда он проделывал все это, человек с бумагой успел сказать...
Самгин начал рассказывать о беженцах-евреях и, полагаясь на свое не очень богатое воображение, об условиях их жизни в холодных дачах, с детями, стариками,
без хлеба. Вспомнил старика с красными глазами, дряхлого старика, который молча пытался и не мог поднять бессильную
руку свою. Он тотчас же заметил, что его перестают слушать, это принудило его повысить тон речи, но через минуту-две человек с волосами дьякона, гулко крякнув, заявил...
Дмитрий, махнув
рукой, вынул из кармана брюк серебряные часы
без цепочки и, глядя на циферблат, сказал медленно и скучно...
За оградой явилась необыкновенной плотности толпа людей, в центре первого ряда шагал с красным знаменем в
руках высокий, широкоплечий, черноусый, в полушубке
без шапки, с надорванным рукавом на правом плече.