Когда он и Лютов вышли в столовую, Маракуев уже лежал, вытянувшись на диване, голый, а Макаров, засучив рукава, покрякивая, массировал ему грудь, живот, бока. Осторожно поворачивая шею, перекатывая по кожаной подушке влажную голову, Маракуев говорил, откашливаясь, бессвязно и негромко, как в бреду...
Но — передумал и, через несколько дней, одетый алхимиком, стоял в знакомой прихожей Лютова у столика, за которым сидела, отбирая билеты, монахиня, лицо ее было прикрыто полумаской, но по неохотной улыбке тонких губ Самгин тотчас же узнал, кто это. У дверей в зал раскачивался Лютов в парчовом кафтане, в мурмолке и сафьяновых сапогах; держа в руке, точно зонтик, кривую саблю, он покрякивал, покашливал и, отвешивая гостям поклоны приказчика, говорил однообразно и озабоченно...
Кричал он на Редозубова, который, сидя в углу и, как всегда, упираясь руками в колена, смотрел на него снизу вверх, пошевеливая бровями и губами, покрякивая; Берендеев тоже наскакивал на него, как бы желая проткнуть лоб Редозубова пальцем...
Должно быть, потому, что в тюрьме были три заболевания тифом, уголовных с утра выпускали на двор, и, серые, точно камни тюремной стены, они, сидя или лежа, грелись на весеннем солнце, играли в «чет-нечет», покрякивали, пели песни.
В отделение, где сидел Самгин, тяжело втиснулся большой человек с тяжелым, черным чемоданом в одной руке, связкой книг в другой и двумя связками на груди, в ремнях, перекинутых за шею. Покрякивая, он взвалил чемодан на сетку, положил туда же и две связки, а третья рассыпалась, и две книги в переплетах упали на колени маленького заики.
В прихожей надевал пальто человек с костлявым, аскетическим лицом, в черной бороде, пальто было узко ему. Согнувшись, он изгибался и покрякивал, тихонько чертыхаясь.
Из-за шума поезда не слышно слов старика, но он еще долго бормочет, вздыхает и крякает. Холодный воздух в вагоне становится все гуще и душнее. Острый запах свежего навоза и свечная гарь делают его таким противным и едким, что у засыпающего Яши начинает чесаться в горле и внутри груди. Он перхает и чихает, а привычный старик, как ни в чем не бывало, дышит всею грудью и только покрякивает.
Ребенок, страдавший английскою болезнию, согнувшей ему дугой ноги, встал на четвереньки, поднялся, кряхтя и покрякивая, на ноги и, переваливаясь как селезень, подошел к отцу.
Наблюдая за движениями ученика, великан довольно покрякивал, когда попарно бросаемые ножи впивались в мишень с просветом на ширину меча, а также в стоящие поодаль и вкопанные в землю обрубки стволов деревьев.
В последнее время он был вял и ущемлён духом – я загнал его в рундук в кают-компании, и он сидел там на удивление послушно, иногда покрякивал, иногда выдавал что-нибудь административно-казенное, типа «во время движения держитесь справа» или «проезд при опущенном шлагбауме категорически запрещён», не знаю уж, где он такого понабрался.
Наблюдая за движениями ученика, великан довольно покрякивал, когда попарно бросаемые ножи впивались в мишень с просветом на ширину меча, а также в стоящие поодаль и вкопанные в землю обрубки стволов деревьев.
В последнее время он был вял и ущемлён духом – я загнал его в рундук в кают-компании, и он сидел там на удивление послушно, иногда покрякивал, иногда выдавал что-нибудь административно-казенное, типа «во время движения держитесь справа» или «проезд при опущенном шлагбауме категорически запрещён», не знаю уж, где он такого понабрался.
Над рекой поднимался густой туман, недовольно покрякивали утки, беспокойно раскидывая крылья, что-то шептал камыш да тревожно вскидывался лёгкий ветерок, бесцеремонно целуя тёмную гладь воды.