Когда Муромский встал, он оказался человеком среднего роста, на нем была черная курточка, похожая на блузу; ноги его, в меховых туфлях, напоминали о лапах зверя. Двигался он слишком порывисто для военного человека. За обедом оказалось, что он не пьет вина и не ест мяса.
— Поручик гвардейской артиллерии, я — в отставке, — поспешно сказал Муромский, нестерпимо блестящими глазами окинув гостя. — Но, в конце концов, воюет народ, мужик. Надо идти с ним. В безумие? Да, и в безумие.
— И в революцию, когда народ захочет ее сам, — выговорил Муромский, сильно подчеркнул последнее слово и, опустив глаза, начал размазывать ложкой по тарелке рисовую кашу.
— Люди могут быть укрощены только религией, — говорил Муромский, стуча одним указательным пальцем о другой, пальцы были тонкие, неровные и желтые, точно корни петрушки. — Под укрощением я понимаю организацию людей для борьбы с их же эгоизмом. На войне человек перестает быть эгоистом…
– Однако, – покачал головой муромский правитель. – Немало богатырей на службе моей побывало, но такого я ни про кого ещё не слышал. Как же тебе это удалось?
Впоследствии я заметил, что с посохом муромский князь никогда не расставался – это был знак его княжеского достоинства.
– Однако, – покачал головой муромский правитель. – Немало богатырей на службе моей побывало, но такого я ни про кого ещё не слышал. Как же тебе это удалось?
– Смотри, – притворно погрозил ему пальцем муромский правитель. – Мне на службу не пошёл. Коли кому другому согласишься пособлять – обижусь.