Неточные совпадения
Вскоре я уже читал по складам Псалтырь; обыкновенно
этим занимались
после вечернего чая, и каждый раз я должен был прочитать псалом.
А
после ничего, привыкли все; французы
эти — народ ловкой, догадливый; довольно даже веселые, — песни, бывало, поют.
— Был он лихой человек, хотел весь мир повоевать, и чтобы
после того все одинаково жили, ни господ, ни чиновников не надо, а просто: живи без сословия! Имена только разные, а права одни для всех. И вера одна. Конечно,
это глупость: только раков нельзя различить, а рыба — вся разная: осетр сому не товарищ, стерлядь селедке не подруга. Бонапарты
эти и у нас бывали, — Разин Степан Тимофеев, Пугач Емельян Иванов; я те про них
после скажу…
—
Это — в 48-м году, в самый венгерский поход; кума-то Тихона на другой день
после крестин и погнали…
Вскоре
после истории с барином случилась еще одна. Меня давно уже занимал тихий дом Овсянникова, мне казалось, что в
этом сером доме течет особенная, таинственная жизнь сказок.
Но
эта забава не прошла даром: однажды,
после удачного урока, когда мать спросила, выучены ли, наконец, стихи, я, помимо воли, забормотал...
Иду я домой во слезах — вдруг встречу мне
этот человек, да и говорит, подлец: «Я, говорит, добрый, судьбе мешать не стану, только ты, Акулина Ивановна, дай мне за
это полсотни рублей!» А у меня денег нет, я их не любила, не копила, вот я, сдуру, и скажи ему: «Нет у меня денег и не дам!» — «Ты, говорит, обещай!» — «Как
это — обещать, а где я их после-то возьму?» — «Ну, говорит, али трудно у богатого мужа украсть?» Мне бы, дурехе, поговорить с ним, задержать его, а я плюнула в рожу-то ему да и пошла себе!
После говорит он мне: «Ну, Акулина, гляди же: дочери у тебя больше нет нигде, помни
это!» Я одно свое думаю: ври больше, рыжий, — злоба — что лед, до тепла живет!
Кое-что в ее рассказе удивляет меня, дед изображал мне венчание матери совсем не так: он был против
этого брака, он
после венца не пустил мать к себе в дом, но венчалась она, по его рассказу, — не тайно, и в церкви он был.
И отдалось всё
это ему чуть не гибелью: дядя-то Михайло весь в дедушку — обидчивый, злопамятный, и задумал он извести отца твоего. Вот, шли они в начале зимы из гостей, четверо: Максим, дядья да дьячок один — его расстригли
после, он извозчика до смерти забил. Шли с Ямской улицы и заманили Максима-то на Дюков пруд, будто покататься по льду, на ногах, как мальчишки катаются, заманили да и столкнули его в прорубь, — я тебе рассказывала
это…
И тебе, дочь, спасибо, что доброго человека в отцов дом привела!» Он ведь, дедушко-то, когда хотел, так хорошо говорил,
это уж
после, по глупости стал на замок сердце-то запирать.
Вотчим был строг со мной, неразговорчив с матерью, он всё посвистывал, кашлял, а
после обеда становился перед зеркалом и заботливо, долго ковырял лучинкой в неровных зубах. Всё чаще он ссорился с матерью, сердито говорил ей «вы» —
это выканье отчаянно возмущало меня. Во время ссор он всегда плотно прикрывал дверь в кухню, видимо, не желая, чтоб я слышал его слова, но я все-таки вслушивался в звуки его глуховатого баса.
Это случилось вскоре
после рождения второго ребенка, Николая.
Я слышал, как он ударил ее, бросился в комнату и увидал, что мать, упав на колени, оперлась спиною и локтями о стул, выгнув грудь, закинув голову, хрипя и страшно блестя глазами, а он, чисто одетый, в новом мундире, бьет ее в грудь длинной своей ногою. Я схватил со стола нож с костяной ручкой в серебре, — им резали хлеб,
это была единственная вещь, оставшаяся у матери
после моего отца, — схватил и со всею силою ударил вотчима в бок.
Даже масло для лампадки пред образом каждый покупал свое, —
это после полусотни лет совместного труда!
Я тоже начал зарабатывать деньги: по праздникам, рано утром, брал мешок и отправлялся по дворам, по улицам собирать говяжьи кости, тряпки, бумагу, гвозди. Пуд тряпок и бумаги ветошники покупали по двугривенному, железо — тоже, пуд костей по гривеннику, по восемь копеек. Занимался я
этим делом и в будни
после школы, продавая каждую субботу разных товаров копеек на тридцать, на полтинник, а при удаче и больше. Бабушка брала у меня деньги, торопливо совала их в карман юбки и похваливала меня, опустив глаза...
Это стало особенно интересно весной, когда сошел снег, и
после дождей, чисто омывавших мощеные улицы пустынной ярмарки.
Татары горячились не меньше нас; часто, кончив бой, мы шли с ними в артель, там они кормили нас сладкой кониной, каким-то особенным варевом из овощей,
после ужина пили густой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого теста. Нам нравились
эти огромные люди, на подбор — силачи, в них было что-то детское, очень понятное, — меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьезное отношение друг ко другу.
В школе мне снова стало трудно, ученики высмеивали меня, называя ветошником, нищебродом, а однажды,
после ссоры, заявили учителю, что от меня пахнет помойной ямой и нельзя сидеть рядом со мной. Помню, как глубоко я был обижен
этой жалобой и как трудно было мне ходить в школу
после нее. Жалоба была выдумана со зла: я очень усердно мылся каждое утро и никогда не приходил в школу в той одежде, в которой собирал тряпье.
Неточные совпадения
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да
после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как
эта глупая луна // На
этом глупом небосклоне». // Владимир сухо отвечал // И
после во весь путь молчал.
В иной комнате и вовсе не было мебели, хотя и было говорено в первые дни
после женитьбы: «Душенька, нужно будет завтра похлопотать, чтобы в
эту комнату хоть на время поставить мебель».
Вместо вопросов: «Почем, батюшка, продали меру овса? как воспользовались вчерашней порошей?» — говорили: «А что пишут в газетах, не выпустили ли опять Наполеона из острова?» Купцы
этого сильно опасались, ибо совершенно верили предсказанию одного пророка, уже три года сидевшего в остроге; пророк пришел неизвестно откуда в лаптях и нагольном тулупе, страшно отзывавшемся тухлой рыбой, и возвестил, что Наполеон есть антихрист и держится на каменной цепи, за шестью стенами и семью морями, но
после разорвет цепь и овладеет всем миром.
Но обо всем
этом читатель узнает постепенно и в свое время, если только будет иметь терпение прочесть предлагаемую повесть, очень длинную, имеющую
после раздвинуться шире и просторнее по мере приближения к концу, венчающему дело.