Неточные совпадения
Мать, полуголая, в красной юбке, стоит на коленях, зачесывая длинные мягкие волосы
отца со лба на затылок черной гребенкой, которой я любил перепиливать корки арбузов;
мать непрерывно говорит что-то густым, хрипящим голосом, ее серые глаза опухли
и словно тают, стекая крупными каплями слез.
Меня держит за руку бабушка — круглая, большеголовая, с огромными глазами
и смешным рыхлым носом; она вся черная, мягкая
и удивительно интересная; она тоже плачет, как-то особенно
и хорошо подпевая
матери, дрожит вся
и дергает меня, толкая к
отцу; я упираюсь, прячусь за нее; мне боязно
и неловко.
Вдруг
мать тяжело взметнулась с пола, тотчас снова осела, опрокинулась на спину, разметав волосы по полу; ее слепое, белое лицо посинело,
и, оскалив зубы, как
отец, она сказала страшным голосом...
Мне страшно; они возятся на полу около
отца, задевают его, стонут
и кричат, а он неподвижен
и точно смеется. Это длилось долго — возня на полу; не однажды
мать вставала на ноги
и снова падала; бабушка выкатывалась из комнаты, как большой черный мягкий шар; потом вдруг во тьме закричал ребенок.
Всё это было удивительно: я плакал редко
и только от обиды, не от боли;
отец всегда смеялся над моими слезами, а
мать кричала...
Ни
отец, ни
мать не произносили так часто
и родственно имя божие.
И никогда не говорил со мною об
отце моем, о
матери.
— Ну, что уж ты растосковался так? Господь знает, что делает. У многих ли дети лучше наших-то? Везде,
отец, одно
и то же, — споры, да распри, да томаша. Все отцы-матери грехи свои слезами омывают, не ты один…
Невидимо течет по улице сонная усталость
и жмет, давит сердце, глаза. Как хорошо, если б бабушка пришла! Или хотя бы дед. Что за человек был
отец мой, почему дед
и дядья не любили его, а бабушка, Григорий
и нянька Евгенья говорят о нем так хорошо? А где
мать моя?
После святок
мать отвела меня
и Сашу, сына дяди Михаила, в школу.
Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его,
и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не кричи, я тебя не боюсь…»
Мать отца померла рано, а когда ему минуло девять лет, помер
и дедушка,
отца взял к себе крестный — столяр, приписал его в цеховые города Перми
и стал учить своему мастерству, но
отец убежал от него, водил слепых по ярмаркам, шестнадцати лет пришел в Нижний
и стал работать у подрядчика — столяра на пароходах Колчина. В двадцать лет он был уже хорошим краснодеревцем, обойщиком
и драпировщиком. Мастерская, где он работал, была рядом с домами деда, на Ковалихе.
Ну, вот
и пришли они,
мать с
отцом, во святой день, в прощеное воскресенье, большие оба, гладкие, чистые; встал Максим-то против дедушки — а дед ему по плечо, — встал
и говорит: «Не думай, бога ради, Василий Васильевич, что пришел я к тебе по приданое, нет, пришел я
отцу жены моей честь воздать».
Поселились они с
матерью во флигеле, в саду, там
и родился ты, как раз в полдень —
отец обедать идет, а ты ему встречу. То-то радовался он, то-то бесновался, а уж
мать — замаял просто, дурачок, будто
и невесть какое трудное дело ребенка родить! Посадил меня на плечо себе
и понес через весь двор к дедушке докладывать ему, что еще внук явился, — дедушко даже смеяться стал: «Экой, говорит, леший ты, Максим!»
Мать явилась вскоре после того, как дед поселился в подвале, бледная, похудевшая, с огромными глазами
и горячим, удивленным блеском в них. Она всё как-то присматривалась, точно впервые видела
отца,
мать и меня, — присматривалась
и молчала, а вотчим неустанно расхаживал по комнате, насвистывая тихонько, покашливая, заложив руки за спину, играя пальцами.
Это было преступление без заранее обдуманного намерения: однажды вечером
мать ушла куда-то, оставив меня домовничать с ребенком; скучая, я развернул одну из книг отчима — «Записки врача» Дюма-отца —
и между страниц увидал два билета — в десять рублей
и в рубль.
Я слышал, как он ударил ее, бросился в комнату
и увидал, что
мать, упав на колени, оперлась спиною
и локтями о стул, выгнув грудь, закинув голову, хрипя
и страшно блестя глазами, а он, чисто одетый, в новом мундире, бьет ее в грудь длинной своей ногою. Я схватил со стола нож с костяной ручкой в серебре, — им резали хлеб, это была единственная вещь, оставшаяся у
матери после моего
отца, — схватил
и со всею силою ударил вотчима в бок.
Когда гроб
матери засыпали сухим песком
и бабушка, как слепая, пошла куда-то среди могил, она наткнулась на крест
и разбила себе лицо. Язёв
отец отвел ее в сторожку,
и, пока она умывалась, он тихонько говорил мне утешительные слова...
Оказалось, что Чичиков давно уже был влюблен, и виделись они в саду при лунном свете, что губернатор даже бы отдал за него дочку, потому что Чичиков богат, как жид, если бы причиною не была жена его, которую он бросил (откуда они узнали, что Чичиков женат, — это никому не было ведомо), и что жена, которая страдает от безнадежной любви, написала письмо к губернатору самое трогательное, и что Чичиков, видя, что
отец и мать никогда не согласятся, решился на похищение.
Неточные совпадения
Старуха княгиня Марья Борисовна, крестная
мать Кити, всегда очень ее любившая, пожелала непременно видеть ее. Кити, никуда по своему положению не ездившая, поехала с
отцом к почтенной старухе
и встретила у ней Вронского.
Это было ему тем более неприятно, что по некоторым словам, которые он слышал, дожидаясь у двери кабинета,
и в особенности по выражению лица
отца и дяди он догадывался, что между ними должна была итти речь о
матери.
Алексей Александрович рос сиротой. Их было два брата.
Отца они не помнили,
мать умерла, когда Алексею Александровичу было десять лет. Состояние было маленькое. Дядя Каренин, важный чиновник
и когда-то любимец покойного императора, воспитал их.
Графиня Лидия Ивановна пошла на половину Сережи
и там, обливая слезами щеки испуганного мальчика, сказала ему, что
отец его святой
и что
мать его умерла.
Мать отстранила его от себя, чтобы понять, то ли он думает, что говорит,
и в испуганном выражении его лица она прочла, что он не только говорил об
отце, но как бы спрашивал ее, как ему надо об
отце думать.