Неточные совпадения
Посещение деда широко открыло дверь для всех, и с утра до вечера кто-нибудь сидел у постели, всячески стараясь позабавить меня;
помню, что это
не всегда было весело и забавно.
— Когда тебя вдругорядь сечь будут, ты, гляди,
не сжимайся,
не сжимай тело-то, — чуешь? Вдвойне больней, когда тело сожмешь, а ты распусти его свободно, чтоб оно мягко было, — киселем лежи! И
не надувайся, дыши вовсю, кричи благим матом, — ты это
помни, это хорошо!
— Золотые руки у Иванка, дуй его горой!
Помяните мое слово:
не мал человек растет!
Я
не знал другой жизни, но смутно
помнил, что отец и мать жили
не так: были у них другие речи, другое веселье, ходили и сидели они всегда рядом, близко.
Помню, был тихий вечер; мы с бабушкой пили чай в комнате деда; он был нездоров, сидел на постели без рубахи, накрыв плечи длинным полотенцем, и, ежеминутно отирая обильный пот, дышал часто, хрипло. Зеленые глаза его помутнели, лицо опухло, побагровело, особенно багровы были маленькие острые уши. Когда он протягивал руку за чашкой чая, рука жалобно тряслась. Был он кроток и
не похож на себя.
Слова были знакомы, но славянские знаки
не отвечали им: «земля» походила на червяка, «глаголь» — на сутулого Григория, «я» — на бабушку со мною, а в дедушке было что-то общее со всеми буквами азбуки. Он долго гонял меня по алфавиту, спрашивая и в ряд и вразбивку; он заразил меня своей горячей яростью, я тоже вспотел и кричал во всё горло. Это смешило его; хватаясь за грудь, кашляя, он
мял книгу и хрипел...
Многое из того, что он рассказывал,
не хотелось
помнить, но оно и без приказаний деда насильно вторгалось в память болезненной занозой. Он никогда
не рассказывал сказок, а всё только бывалое, и я заметил, что он
не любит вопросов; поэтому я настойчиво расспрашивал его...
Я, конечно, грубо выражаю то детское различие между богами, которое,
помню, тревожно раздвояло мою душу, но дедов бог вызывал у меня страх и неприязнь: он
не любил никого, следил за всем строгим оком, он прежде всего искал и видел в человеке дурное, злое, грешное. Было ясно, что он
не верит человеку, всегда ждет покаяния и любит наказывать.
— Послушай-ко, — почти шепотом говорил он, улыбаясь, — ты
помнишь, я тебе сказал —
не ходи ко мне?
Однажды он осеял бекасинником [Бекасинник — мелкая дробь для охоты на бекасов.] бок Хорошего Дела; дробь
не пробила кожаной куртки, но несколько штук очутилось в кармане ее; я
помню, как внимательно нахлебник рассматривал сквозь очки сизые дробины.
Он так часто и грустно говорил: было, была, бывало, точно прожил на земле сто лет, а
не одиннадцать. У него были,
помню, узкие ладони, тонкие пальцы, и весь он — тонкий, хрупкий, а глаза — очень ясные, но кроткие, как огоньки лампадок церковных. И братья его были тоже милые, тоже вызывали широкое доверчивое чувство к ним, — всегда хотелось сделать для них приятное, но старший больше нравился мне.
— А господь, небойсь, ничего
не прощает, а? У могилы вот настиг, наказывает, последние дни наши, а — ни покоя, ни радости нет и —
не быть! И —
помяни ты мое слово! — еще нищими подохнем, нищими!
— Сказки —
помнит, песни —
помнит, а песни —
не те ли же стихи?
— Ну,
помни же! Давай-ко, уберем тут всё. Лицо-то
не избито у меня? Ну ладно, стало быть, всё шито-крыто…
После святок мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я
помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат,
не кричи, я тебя
не боюсь…»
На эти деньги можно было очень сытно прожить день, но Вяхиря била мать, если он
не приносил ей на шкалик или на косушку водки; Кострома копил деньги, мечтая завести голубиную охоту; мать Чурки была больна, он старался заработать как можно больше; Хаби тоже копил деньги, собираясь ехать в город, где он родился и откуда его вывез дядя, вскоре по приезде в Нижний утонувший. Хаби забыл, как называется город,
помнил только, что он стоит на Каме, близко от Волги.
— Ну, на что траву
мнете? Сели бы мимо, на песок,
не всё ли равно вам?
В школе мне снова стало трудно, ученики высмеивали меня, называя ветошником, нищебродом, а однажды, после ссоры, заявили учителю, что от меня пахнет помойной ямой и нельзя сидеть рядом со мной.
Помню, как глубоко я был обижен этой жалобой и как трудно было мне ходить в школу после нее. Жалоба была выдумана со зла: я очень усердно мылся каждое утро и никогда
не приходил в школу в той одежде, в которой собирал тряпье.
Неточные совпадения
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я.
Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей
не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
В красавиц он уж
не влюблялся, // А волочился как-нибудь; // Откажут — мигом утешался; // Изменят — рад был отдохнуть. // Он их искал без упоенья, // А оставлял без сожаленья, // Чуть
помня их любовь и злость. // Так точно равнодушный гость // На вист вечерний приезжает, // Садится; кончилась игра: // Он уезжает со двора, // Спокойно дома засыпает // И сам
не знает поутру, // Куда поедет ввечеру.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да
помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их
помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Или,
не радуясь возврату // Погибших осенью листов, // Мы
помним горькую утрату, // Внимая новый шум лесов; // Или с природой оживленной // Сближаем думою смущенной // Мы увяданье наших лет, // Которым возрожденья нет? // Быть может, в мысли нам приходит // Средь поэтического сна // Иная, старая весна // И в трепет сердце нам приводит // Мечтой о дальней стороне, // О чудной ночи, о луне…