Неточные совпадения
Не понимая,
о чем он говорит, я промолчал, а мать сказала...
Когда смотришь на это, говорить ни
о чем не хочется, и приятная скука наполняет грудь.
Когда я выздоровел, мне стало ясно,
что Цыганок занимает в доме особенное место: дедушка кричал на него
не так часто и сердито, как на сыновей, а за глаза говорил
о нем, жмурясь и покачивая головою...
Невидимо течет по улице сонная усталость и жмет, давит сердце, глаза. Как хорошо, если б бабушка пришла! Или хотя бы дед.
Что за человек был отец мой, почему дед и дядья
не любили его, а бабушка, Григорий и нянька Евгенья говорят
о нем так хорошо? А где мать моя?
В те дни мысли и чувства
о боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни, — все же иные впечатления только обижали меня своей жестокостью и грязью, возбуждая отвращение и грусть. Бог был самым лучшим и светлым из всего,
что окружало меня, — бог бабушки, такой милый друг всему живому. И, конечно, меня
не мог
не тревожить вопрос: как же это дед
не видит доброго бога?
Иногда бабушка, зазвав его в кухню, поила чаем, кормила. Как-то раз он спросил: где я? Бабушка позвала меня, но я убежал и спрятался в дровах.
Не мог я подойти к нему, — было нестерпимо стыдно пред ним, и я знал,
что бабушке — тоже стыдно. Только однажды говорили мы с нею
о Григории: проводив его за ворота, она шла тихонько по двору и плакала, опустив голову. Я подошел к ней, взял ее руку.
А дед жестоко колотил меня за каждое посещение нахлебника, которое становилось известно ему, рыжему хорьку. Я, конечно,
не говорил Хорошему Делу
о том,
что мне запрещают знакомство с ним, но откровенно рассказывал, как относятся к нему в доме.
Однажды я влез на дерево и свистнул им, — они остановились там, где застал их свист, потом сошлись
не торопясь и, поглядывая на меня, стали
о чем-то тихонько совещаться. Я подумал,
что они станут швырять в меня камнями, спустился на землю, набрал камней в карманы, за пазуху и снова влез на дерево, но они уже играли далеко от меня в углу двора и, видимо, забыли обо мне. Это было грустно, однако мне
не захотелось начать войну первому, а вскоре кто-то крикнул им в форточку окна...
Много раз сидел я на дереве над забором, ожидая,
что вот они позовут меня играть с ними, — а они
не звали. Мысленно я уже играл с ними, увлекаясь иногда до того,
что вскрикивал и громко смеялся, тогда они, все трое, смотрели на меня, тихонько говоря
о чем-то, а я, сконфуженный, спускался на землю.
Это было так красиво,
что неудача охоты
не вызывала досаду; охотник я был
не очень страстный, процесс нравился мне всегда больше,
чем результат; я любил смотреть, как живут пичужки, и думать
о них.
— Уйди, — приказала мне бабушка; я ушел в кухню, подавленный, залез на печь и долго слушал, как за переборкой то — говорили все сразу, перебивая друг друга, то — молчали, словно вдруг уснув. Речь шла
о ребенке, рожденном матерью и отданном ею кому-то, но нельзя было понять, за
что сердится дедушка: за то ли,
что мать родила,
не спросясь его, или за то,
что не привезла ему ребенка?
Рассказывать
о дедушке
не хотелось, я начал говорить
о том,
что вот в этой комнате жил очень милый человек, но никто
не любил его, и дед отказал ему от квартиры. Видно было,
что эта история
не понравилась матери, она сказала...
Да и ты, молодец, говорю, ты подумай-ко: по себе ли ты березу ломишь?» Дедушко-то наш
о ту пору богач был, дети-то еще
не выделены, четыре дома у него, у него и деньги, и в чести он, незадолго перед этим ему дали шляпу с позументом да мундир за то,
что он девять лет бессменно старшиной в цехе сидел, — гордый он был тогда!
Простые слова теперь имели особенный смысл, за ними пряталось большое, грустное,
о чем не нужно говорить и
что все знают.
— Что-о папаша-а? — оглушительно закричал дед. —
Что еще будет?
Не говорил я тебе:
не ходи тридцать за двадцать? Вот тебе, — вот он — тонкий! Дворянка, а?
Что, дочка?
— Что-о? — сказал он, встретив меня, и засмеялся, подвизгивая. — Говорилось: нет милей дружка, как родимая матушка, а нынче, видно, скажем:
не родимая матушка, а старый черт дедушка! Эх вы-и…
Книга была непонятна, я закрыл ее и вдруг сообразил,
что за рубль можно купить
не только «Священную историю», но, наверное, и книгу
о Робинзоне.
Нашлось еще несколько мальчиков, читавших Робинзона, все хвалили эту книгу, я был обижен,
что бабушкина сказка
не понравилась, и тогда же решил прочитать Робинзона, чтобы тоже сказать
о нем — это чушь!
Несколько дней я
не ходил в школу, а за это время вотчим, должно быть, рассказал
о подвиге моем сослуживцам, те — своим детям, один из них принес эту историю в школу, и, когда я пришел учиться, меня встретили новой кличкой — вор. Коротко и ясно, но — неправильно: ведь я
не скрыл,
что рубль взят мною. Попытался объяснить это — мне
не поверили, тогда я ушел домой и сказал матери,
что в школу
не пойду больше.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам
о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, //
Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И
что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж
о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.