Неточные совпадения
Они
не всегда исполняли просьбу ее сразу, но
бывало, что музыкант вдруг на секунду прижимал струны ладонью, а потом, сжав кулак, с силою отбрасывал от себя на пол что-то невидимое, беззвучное и ухарски кричал...
— А вы полноте-ка!
Не видали вы настоящих-то плясуний. А вот у нас в Балахне была девка одна, — уж и
не помню чья, как звали, — так иные, глядя на ее пляску, даже плакали в радости! Глядишь,
бывало, на нее, — вот тебе и праздник, и боле ничего
не надо! Завидовала я ей, грешница!
Не боясь ни людей, ни деда, ни чертей, ни всякой иной нечистой силы, она до ужаса боялась черных тараканов, чувствуя их даже на большом расстоянии от себя.
Бывало, разбудит меня ночью и шепчет...
А матушка-то,
бывало, прикроет синие глаза да как заведет песню на великую высоту, — голосок у ней
не силен был, а звонок — и всё кругом будто задремлет,
не шелохнется, слушает ее.
А я дома сижу, учусь кружева плести, тороплюсь-учусь, хочется скорее помочь матушке-то;
бывало,
не удается чего, — слезы лью.
— Был он лихой человек, хотел весь мир повоевать, и чтобы после того все одинаково жили, ни господ, ни чиновников
не надо, а просто: живи без сословия! Имена только разные, а права одни для всех. И вера одна. Конечно, это глупость: только раков нельзя различить, а рыба — вся разная: осетр сому
не товарищ, стерлядь селедке
не подруга. Бонапарты эти и у нас
бывали, — Разин Степан Тимофеев, Пугач Емельян Иванов; я те про них после скажу…
Бывало — проснется бабушка, долго, сидя на кровати, чешет гребнем свои удивительные волосы, дергает головою, вырывает, сцепив зубы, целые пряди длинных черных шелковинок и ругается шепотом, чтоб
не разбудить меня...
— Вот ты сердишься, когда тебя дедушко высекет, — утешительно говорил он. — Сердиться тут, сударик, никак
не надобно, это тебя для науки секут, и это сеченье — детское! А вот госпожа моя Татьян Лексевна — ну, она секла знаменито! У нее для того нарочный человек был, Христофором звали, такой мастак в деле своем, что его,
бывало, соседи из других усадеб к себе просят у барыни-графини: отпустите, сударыня Татьян Лексевна, Христофора дворню посечь! И отпускала.
— И был, сударик, Христофор этот, хоша рязанской, ну вроде цыгана али хохла, усы у него до ушей, а рожа — синяя, бороду брил. И
не то он — дурачок,
не то притворялся, чтобы лишнего
не спрашивали.
Бывало, в кухне нальет воды в чашку, поймает муху, а то — таракана, жука какого и — топит их прутиком, долго топит. А то — собственную серую изымет из-за шиворота — ее топит…
Он так часто и грустно говорил: было, была,
бывало, точно прожил на земле сто лет, а
не одиннадцать. У него были, помню, узкие ладони, тонкие пальцы, и весь он — тонкий, хрупкий, а глаза — очень ясные, но кроткие, как огоньки лампадок церковных. И братья его были тоже милые, тоже вызывали широкое доверчивое чувство к ним, — всегда хотелось сделать для них приятное, но старший больше нравился мне.
Часто
бывало, что целая строка становилась для меня невидимой, и как бы честно я ни старался поймать ее, она
не давалась зрению памяти.
В первые же дни по приезде мать подружилась с веселой постоялкой, женой военного, и почти каждый вечер уходила в переднюю половину дома, где
бывали и люди от Бетленга — красивые барыни, офицера. Дедушке это
не нравилось,
не однажды, сидя в кухне, за ужином, он грозил ложкой и ворчал...
Хороши у него глаза были: веселые, чистые, а брови — темные,
бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся, лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он
не слушает, только меня; я его любила куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже любил меня!
Бывали ночи, когда вдруг в поле, на улице вскипал пьяный крик, кто-то бежал, тяжко топая ногами, — это было привычно и
не возбуждало внимания.
— Пешко́в, Алексей. Так. А ты все-таки сдерживался бы, брат,
не озорничал бы много-то! Немножко — можно, а уж много-то досадно людям
бывает! Так ли я говорю, дети?
Неточные совпадения
Купцы. Ей-богу! такого никто
не запомнит городничего. Так все и припрятываешь в лавке, когда его завидишь. То есть,
не то уж говоря, чтоб какую деликатность, всякую дрянь берет: чернослив такой, что лет уже по семи лежит в бочке, что у меня сиделец
не будет есть, а он целую горсть туда запустит. Именины его
бывают на Антона, и уж, кажись, всего нанесешь, ни в чем
не нуждается; нет, ему еще подавай: говорит, и на Онуфрия его именины. Что делать? и на Онуфрия несешь.
Осип, слуга, таков, как обыкновенно
бывают слуги несколько пожилых лет. Говорит сурьёзно, смотрит несколько вниз, резонер и любит себе самому читать нравоучения для своего барина. Голос его всегда почти ровен, в разговоре с барином принимает суровое, отрывистое и несколько даже грубое выражение. Он умнее своего барина и потому скорее догадывается, но
не любит много говорить и молча плут. Костюм его — серый или синий поношенный сюртук.
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога
не веруете; вы в церковь никогда
не ходите; а я, по крайней мере, в вере тверд и каждое воскресенье
бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении мира, просто волосы дыбом поднимаются.
— А счастье наше — в хлебушке: // Я дома в Белоруссии // С мякиною, с кострикою // Ячменный хлеб жевал; //
Бывало, вопишь голосом, // Как роженица корчишься, // Как схватит животы. // А ныне, милость Божия! — // Досыта у Губонина // Дают ржаного хлебушка, // Жую —
не нажуюсь! —
У батюшки, у матушки // С Филиппом
побывала я, // За дело принялась. // Три года, так считаю я, // Неделя за неделею, // Одним порядком шли, // Что год, то дети: некогда // Ни думать, ни печалиться, // Дай Бог с работой справиться // Да лоб перекрестить. // Поешь — когда останется // От старших да от деточек, // Уснешь — когда больна… // А на четвертый новое // Подкралось горе лютое — // К кому оно привяжется, // До смерти
не избыть!