Дед водил меня в церковь: по субботам — ко всенощной, по праздникам — к поздней обедне. Я и во храме разделял, когда
какому богу молятся: всё, что читают священник и дьячок, — это дедову богу, а певчие поют всегда бабушкину.
Неточные совпадения
— Гляди, гляди,
как хорошо! Вот он, батюшка, Нижний-то! Вот он
какой,
богов! Церкви-те, гляди-ка ты, летят будто!
Вот
как жили у
бога на глазах, у милостивого господа Исуса Христа!..
Я лежу на широкой кровати, вчетверо окутан тяжелым одеялом, и слушаю,
как бабушка молится
богу, стоя на коленях, прижав одну руку ко груди, другою неторопливо и нечасто крестясь.
А около господа ангелы летают во множестве, —
как снег идет али пчелы роятся, — али бы белые голуби летают с неба на землю да опять на небо и обо всем
богу сказывают про нас, про людей.
И все-таки имя божие она произносила не так часто,
как дед. Бабушкин
бог был понятен мне и не страшен, но пред ним нельзя было лгать — стыдно. Он вызывал у меня только непобедимый стыд, и я никогда не лгал бабушке. Было просто невозможно скрыть что-либо от этого доброго
бога, и, кажется, даже не возникало желания скрывать.
Дед, поучая меня, тоже говорил, что
бог — существо вездесущее, всеведущее, всевидящее, добрая помощь людям во всех делах, но молился он не так,
как бабушка.
Но, ставя
бога грозно и высоко над людьми, он,
как и бабушка, тоже вовлекал его во все свои дела, — и его и бесчисленное множество святых угодников. Бабушка же
как будто совсем не знала угодников, кроме Николы, Юрия, Фрола и Лавра, хотя они тоже были очень добрые и близкие людям: ходили по деревням и городам, вмешиваясь в жизнь людей, обладая всеми свойствами их. Дедовы же святые были почти все мученики, они свергали идолов, спорили с римскими царями, и за это их пытали, жгли, сдирали с них кожу.
В те дни мысли и чувства о
боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни, — все же иные впечатления только обижали меня своей жестокостью и грязью, возбуждая отвращение и грусть.
Бог был самым лучшим и светлым из всего, что окружало меня, —
бог бабушки, такой милый друг всему живому. И, конечно, меня не мог не тревожить вопрос:
как же это дед не видит доброго
бога?
— Ты, гляди, не очень вертись около него;
бог его знает,
какой он такой…
— Ну, слава
богу! А то, бывало,
как увижу его, — нож в сердце: ох, надобно выгнать!
— А чем лучше хомы твое? Нисколько они
богу не лучше! Бог-от, может, молитву слушая, думает: молись
как хошь, а цена тебе — грош!
И крепко, гулко ударил себя кулаком в грудь; мне это не понравилось, мне вообще не нравилось,
как он говорит с
богом, всегда будто хвастаясь пред ним.
— Вот — пришло время умирать. С
какой рожей пред
богом встанем? Что скажем? А ведь весь век суетились, чего-то делали… До чего дошли?..
Сказавши это, старик вышел. Чичиков задумался. Значенье жизни опять показалось немаловажным. «Муразов прав, — сказал он, — пора на другую дорогу!» Сказавши это, он вышел из тюрьмы. Часовой потащил за ним шкатулку, другой — чемодан белья. Селифан и Петрушка обрадовались,
как бог знает чему, освобожденью барина.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье // Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести
бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж
как боялась я! // Да, слава
Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое
как маков цвет». —
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать?
Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись —
как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — //
Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «
Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «В Москве, живет у Симеона; // Меня в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.