Неточные совпадения
Мать, полуголая,
в красной юбке, стоит на коленях, зачесывая длинные мягкие волосы отца со лба на затылок черной гребенкой, которой я любил перепиливать корки арбузов; мать непрерывно говорит что-то
густым, хрипящим голосом, ее серые глаза опухли и словно тают, стекая крупными каплями слез.
Я очутился на дворе. Двор был тоже неприятный: весь завешан огромными мокрыми тряпками, заставлен чанами с
густой разноцветной водою.
В ней тоже мокли тряпицы.
В углу,
в низенькой полуразрушенной пристройке, жарко горели дрова
в печи, что-то кипело, булькало, и невидимый человек громко говорил странные слова...
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными
в нее тремя котлами, помешивал
в них длинной черной мешалкой и, вынимая ее, смотрел, как стекают с конца цветные капли. Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пестрого, как риза попа. Шипела
в котлах окрашенная вода, едкий пар
густым облаком тянулся к двери, по двору носился сухой поземок.
Огромный Шарап, взмахивая
густою гривой, цапал ее белыми зубами за плечо, срывал шелковую головку с волос, заглядывал
в лицо ей веселым глазом и, встряхивая иней с ресниц, тихонько ржал.
Лоб его странно светился; брови высоко поднялись; косые глаза пристально смотрели
в черный потолок; темные губы, вздрагивая, выпускали розовые пузыри; из углов губ, по щекам, на шею и на пол стекала кровь; она текла
густыми ручьями из-под спины.
Крыша мастерской уже провалилась; торчали
в небо тонкие жерди стропил, курясь дымом, сверкая золотом углей; внутри постройки с воем и треском взрывались зеленые, синие, красные вихри, пламя снопами выкидывалось на двор, на людей, толпившихся пред огромным костром, кидая
в него снег лопатами.
В огне яростно кипели котлы,
густым облаком поднимался пар и дым, странные запахи носились по двору, выжимая слезы из глаз; я выбрался из-под крыльца и попал под ноги бабушке.
Было жарко, душил
густой тяжелый запах, напоминая, как умирал Цыганок и по полу растекались ручьи крови;
в голове или сердце росла какая-то опухоль; всё, что я видел
в этом доме, тянулось сквозь меня, как зимний обоз по улице, и давило, уничтожало…
В саду, вокруг берез,
гудя, летали жуки, бондарь работал на соседнем дворе, где-то близко точили ножи; за садом,
в овраге, шумно возились ребятишки, путаясь среди
густых кустов. Очень манило на волю, вечерняя грусть вливалась
в сердце.
И вот я, немножко испуганный грозящим нашествием буйного дяди, но гордый поручением, возложенным на меня, торчу
в окне, осматривая улицу; широкая, она покрыта
густым слоем пыли; сквозь пыль высовывается опухолями крупный булыжник.
Особенно хорош сад, небольшой, но
густой и приятно запутанный;
в одном углу его стояла маленькая, точно игрушка, баня;
в другом была большая, довольно глубокая яма; она заросла бурьяном, а из него торчали толстые головни, остатки прежней, сгоревшей бани.
Ко мне он относился ласково, говорил со мною добродушнее, чем с большими, и не прятал глаз, но что-то не нравилось мне
в нем. Угощая всех любимым вареньем, намазывал мой ломоть хлеба
гуще, привозил мне из города солодовые пряники, маковую сбоину и беседовал со мною всегда серьезно, тихонько.
Знакомство с барчуками продолжалось, становясь всё приятней для меня.
В маленьком закоулке, между стеною дедова дома и забором Овсянникова, росли вяз, липа и
густой куст бузины; под этим кустом я прорезал
в заборе полукруглое отверстие, братья поочередно или по двое подходили к нему, и мы беседовали тихонько, сидя на корточках или стоя на коленях. Кто-нибудь из них всегда следил, как бы полковник не застал нас врасплох.
Его немой племянник уехал
в деревню жениться; Петр жил один над конюшней,
в низенькой конуре с крошечным окном, полной
густым запахом прелой кожи, дегтя, пота и табака, — из-за этого запаха я никогда не ходил к нему
в жилище. Спал он теперь, не гася лампу, что очень не нравилось деду.
Покорно склоненная голова упиралась подбородком
в грудь, примяв
густую курчавую бороду, на голой груди
в красных потоках застывшей крови лежал большой медный крест.
Шаркали по крыше тоскливые вьюги, за дверью на чердаке гулял-гудел ветер, похоронно пело
в трубе, дребезжали вьюшки, днем каркали вороны, тихими ночами с поля доносился заунывный вой волков, — под эту музыку и росло сердце.
Потом
в окно робко и тихонько, но всё ласковее с каждым днем стала заглядывать пугливая весна лучистым глазом мартовского солнца, на крыше и на чердаке запели, заорали кошки, весенний шорох проникал сквозь стены — ломались хрустальные сосульки, съезжал с конька крыши подтаявший снег, а звон колоколов стал
гуще, чем зимою.
Она часто прикрывает глаза, и
в морщинах щек ее прячется слепая, добрая улыбка, а
густые брови чуть-чуть дрожат.
После он сам сказал, что наставил
в слуховом окне бутылок разных да склянок, — ветер
в горлышки дует, а они и
гудут, всякая по-своему.
Татары горячились не меньше нас; часто, кончив бой, мы шли с ними
в артель, там они кормили нас сладкой кониной, каким-то особенным варевом из овощей, после ужина пили
густой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого теста. Нам нравились эти огромные люди, на подбор — силачи,
в них было что-то детское, очень понятное, — меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьезное отношение друг ко другу.
Неточные совпадения
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, // Как мусульман
в своем раю, // С восточной
гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой
в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Она поэту подарила // Младых восторгов первый сон, // И мысль об ней одушевила // Его цевницы первый стон. // Простите, игры золотые! // Он рощи полюбил
густые, // Уединенье, тишину, // И ночь, и звезды, и луну, // Луну, небесную лампаду, // Которой посвящали мы // Прогулки средь вечерней тьмы, // И слезы, тайных мук отраду… // Но нынче видим только
в ней // Замену тусклых фонарей.
Но что бы ни было, читатель, // Увы! любовник молодой, // Поэт, задумчивый мечтатель, // Убит приятельской рукой! // Есть место: влево от селенья, // Где жил питомец вдохновенья, // Две сосны корнями срослись; // Под ними струйки извились // Ручья соседственной долины. // Там пахарь любит отдыхать, // И жницы
в волны погружать // Приходят звонкие кувшины; // Там у ручья
в тени
густой // Поставлен памятник простой.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти
в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные
густые волосы.
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно
в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был черный,
густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла
в нос, — словом, это было то лицо, которое называют
в общежитье кувшинным рылом.