Неточные совпадения
Мать, полуголая,
в красной юбке, стоит на коленях, зачесывая длинные мягкие волосы отца со лба на затылок черной гребенкой, которой я любил перепиливать корки арбузов; мать непрерывно говорит что-то
густым, хрипящим голосом, ее серые глаза опухли и словно тают, стекая крупными каплями слез.
Я очутился на дворе. Двор был тоже неприятный: весь завешан огромными мокрыми тряпками, заставлен чанами с
густой разноцветной водою.
В ней тоже мокли тряпицы.
В углу,
в низенькой полуразрушенной пристройке, жарко горели дрова
в печи, что-то кипело, булькало, и невидимый человек громко говорил странные слова...
Мастер, стоя пред широкой низенькой печью, со вмазанными
в нее тремя котлами, помешивал
в них длинной черной мешалкой и, вынимая ее, смотрел, как стекают с конца цветные капли. Жарко горел огонь, отражаясь на подоле кожаного передника, пестрого, как риза попа. Шипела
в котлах окрашенная вода, едкий пар
густым облаком тянулся к двери, по двору носился сухой поземок.
Огромный Шарап, взмахивая
густою гривой, цапал ее белыми зубами за плечо, срывал шелковую головку с волос, заглядывал
в лицо ей веселым глазом и, встряхивая иней с ресниц, тихонько ржал.
Лоб его странно светился; брови высоко поднялись; косые глаза пристально смотрели
в черный потолок; темные губы, вздрагивая, выпускали розовые пузыри; из углов губ, по щекам, на шею и на пол стекала кровь; она текла
густыми ручьями из-под спины.
Крыша мастерской уже провалилась; торчали
в небо тонкие жерди стропил, курясь дымом, сверкая золотом углей; внутри постройки с воем и треском взрывались зеленые, синие, красные вихри, пламя снопами выкидывалось на двор, на людей, толпившихся пред огромным костром, кидая
в него снег лопатами.
В огне яростно кипели котлы,
густым облаком поднимался пар и дым, странные запахи носились по двору, выжимая слезы из глаз; я выбрался из-под крыльца и попал под ноги бабушке.
Было жарко, душил
густой тяжелый запах, напоминая, как умирал Цыганок и по полу растекались ручьи крови;
в голове или сердце росла какая-то опухоль; всё, что я видел
в этом доме, тянулось сквозь меня, как зимний обоз по улице, и давило, уничтожало…
В саду, вокруг берез,
гудя, летали жуки, бондарь работал на соседнем дворе, где-то близко точили ножи; за садом,
в овраге, шумно возились ребятишки, путаясь среди
густых кустов. Очень манило на волю, вечерняя грусть вливалась
в сердце.
И вот я, немножко испуганный грозящим нашествием буйного дяди, но гордый поручением, возложенным на меня, торчу
в окне, осматривая улицу; широкая, она покрыта
густым слоем пыли; сквозь пыль высовывается опухолями крупный булыжник.
Особенно хорош сад, небольшой, но
густой и приятно запутанный;
в одном углу его стояла маленькая, точно игрушка, баня;
в другом была большая, довольно глубокая яма; она заросла бурьяном, а из него торчали толстые головни, остатки прежней, сгоревшей бани.
Ко мне он относился ласково, говорил со мною добродушнее, чем с большими, и не прятал глаз, но что-то не нравилось мне
в нем. Угощая всех любимым вареньем, намазывал мой ломоть хлеба
гуще, привозил мне из города солодовые пряники, маковую сбоину и беседовал со мною всегда серьезно, тихонько.
Знакомство с барчуками продолжалось, становясь всё приятней для меня.
В маленьком закоулке, между стеною дедова дома и забором Овсянникова, росли вяз, липа и
густой куст бузины; под этим кустом я прорезал
в заборе полукруглое отверстие, братья поочередно или по двое подходили к нему, и мы беседовали тихонько, сидя на корточках или стоя на коленях. Кто-нибудь из них всегда следил, как бы полковник не застал нас врасплох.
Его немой племянник уехал
в деревню жениться; Петр жил один над конюшней,
в низенькой конуре с крошечным окном, полной
густым запахом прелой кожи, дегтя, пота и табака, — из-за этого запаха я никогда не ходил к нему
в жилище. Спал он теперь, не гася лампу, что очень не нравилось деду.
Покорно склоненная голова упиралась подбородком
в грудь, примяв
густую курчавую бороду, на голой груди
в красных потоках застывшей крови лежал большой медный крест.
Шаркали по крыше тоскливые вьюги, за дверью на чердаке гулял-гудел ветер, похоронно пело
в трубе, дребезжали вьюшки, днем каркали вороны, тихими ночами с поля доносился заунывный вой волков, — под эту музыку и росло сердце.
Потом
в окно робко и тихонько, но всё ласковее с каждым днем стала заглядывать пугливая весна лучистым глазом мартовского солнца, на крыше и на чердаке запели, заорали кошки, весенний шорох проникал сквозь стены — ломались хрустальные сосульки, съезжал с конька крыши подтаявший снег, а звон колоколов стал
гуще, чем зимою.
Она часто прикрывает глаза, и
в морщинах щек ее прячется слепая, добрая улыбка, а
густые брови чуть-чуть дрожат.
После он сам сказал, что наставил
в слуховом окне бутылок разных да склянок, — ветер
в горлышки дует, а они и
гудут, всякая по-своему.
Татары горячились не меньше нас; часто, кончив бой, мы шли с ними
в артель, там они кормили нас сладкой кониной, каким-то особенным варевом из овощей, после ужина пили
густой кирпичный чай со сдобными орешками из сладкого теста. Нам нравились эти огромные люди, на подбор — силачи,
в них было что-то детское, очень понятное, — меня особенно поражала их незлобивость, непоколебимое добродушие и внимательное, серьезное отношение друг ко другу.