— Тут, Леня, дела-кружева, а
плела их слепая баба, где уж нам узор разобрать! Вот поймают Иванку на воровстве, — забьют до смерти…
А я дома сижу, учусь кружева
плести, тороплюсь-учусь, хочется скорее помочь матушке-то; бывало, не удается чего, — слезы лью.
— Ну, как? Как мальчишки играют: одни — бегут, другие — ловят, ищут. Поймают —
плетями бьют, кнутом; ноздри рвали тоже, клейма на лоб ставили для отметки, что наказан.
Бабушка, сидя под окном, быстро
плела кружева, весело щелкали коклюшки, золотым ежом блестела на вешнем солнце подушка, густо усеянная медными булавками. И сама бабушка, точно из меди лита, — неизменна! А дед еще более ссохся, сморщился, его рыжие волосы посерели, спокойная важность движений сменилась горячей суетливостью, зеленые глаза смотрят подозрительно. Посмеиваясь, бабушка рассказала мне о разделе имущества между ею и дедом: он отдал ей все горшки, плошки, всю посуду и сказал...