Неточные совпадения
— Иди, Ульяна; уповательно — это судьба, — тихо посоветовал староста жене, видя, что она
не решается следовать за гостем. Она была женщина умная, с характером,
не подумав — ничего
не делала, а тут вышло как-то так, что через час
времени она, возвратясь к мужу, сказала, смахивая слёзы движением длинных, красивых ресниц...
Говоря мальчику обычные слова увещаний, Пётр вспоминал
время, когда он сам выслушивал эти же слова и они
не доходили до сердца его,
не оставались в памяти, вызывая только скуку и лишь ненадолго страх.
Он пригласил попа Глеба, желая поговорить о грехе необычном
не на исповеди, во
время покаяния в обычных грехах.
«Выгоню. Нужда заставит — воротится. Тогда — нужники чистить. Да,
не дури!» — отрывал он коротенькие мысли от быстро вертевшегося клубка их и в то же
время смутно понимал, что вёл себя
не так, как следовало, пересолил, раздул обиду свою.
Артамонов очень подружился с Утешителем.
Время от
времени на него снова стала нападать скука, вызывая в нём непобедимое желание пить. Напиваться у брата было стыдно, там всегда торчали чужие люди, а он особенно
не хотел показать себя пьяным Поповой. Дома Наталья в такие дни уныло сгибалась, угнетённо молчала; было бы лучше, если б она ругалась, тогда и самому можно бы ругать её. А так она была похожа на ограбленную и,
не возбуждая злобы, возбуждала чувство, близкое жалости к ней; Артамонов шёл к Серафиму.
Слушать его речи Артамонову было дважды приятно; они действительно утешали, забавляя, но в то же
время Артамонову было ясно, что старичишка играет, врёт, говорит
не по совести, а по ремеслу утешителя людей. Понимая игру Серафима, он думал...
Но с некоторого
времени всё это большое хозяйство уже
не возбуждало ни удовольствия, ни гордости Артамонова, оно являлось для него источником разнообразных обид.
— Это, дядя, старо.
Не то
время, дядя.
— Да что вы все боитесь
времени? — рассердился отец; сын,
не ответив, пожал плечами.
До двадцати шести лет Яков Артамонов жил хорошо, спокойно,
не испытывая никаких особенных неприятностей, но затем
время, враг людей, которые любят спокойную жизнь, начало играть с Яковом запутанную, бесчестную игру. Началось это в апреле, ночью, года три спустя после мятежей, встряхнувших терпеливый народ.
Он резким жестом взбросил шапку на голову, наклонился и стал приподнимать штанину, мыча сквозь зубы, потом, вынув из кармана платок, начал перевязывать ногу, раненную выше колена. Он всё
время что-то бормотал невнятно, но Яков
не слушал его слов, вновь обескураженный странным поведением неудачного грабителя.
Понимая, что Носков человек полезный, Яков Артамонов был уверен, что кривоногий парень с плоским лицом
не может
не отомстить ему за выстрел. Он хочет этого. Он запугает или на деньги, которые сам же Яков даёт ему, подкупит каких-нибудь рабочих и прикажет им убить. Якову уже казалось, что за последнее
время рабочие стали смотреть на него внимательнее и злей.
Своею бойкою игрою с делом Митя был похож на дядю Алексея, но в нём
не заметно было хозяйской жадности, весёлым балагурством он весьма напоминал плотника Серафима, это было замечено и отцом; как-то во
время ужина, когда Митя размёл, рассеял сердитое настроение за столом, отец, ухмыляясь, проворчал...
Некоторое
время Якову казалось, что в общем всё идёт хорошо, война притиснула людей, все стали задумчивее, тише. Но он привык испытывать неприятности, предчувствовал, что
не все они кончились для него, и смутно ждал новых. Ждать пришлось
не очень долго, в городе снова явился Нестеренко под руку с высокой дамой, похожей на Веру Попову; встретив на улице Якова, он, ещё издали, посмотрел сквозь него, а подойдя, поздоровавшись, спросил...
Неточные совпадения
Мне памятно другое
время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою своей; // Они
не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во
время ваше и мое), //
Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Конечно,
не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума
не своротил // Или
не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное
время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!