Неточные совпадения
Торопливо и путано она рассказала какую-то сказку: бог разрешил сатане соблазнить одного
доктора, немца, и сатана подослал к
доктору чёрта. Дёргая себя за ухо, Артамонов добросовестно старался понять смысл этой сказки, но было смешно и досадно слышать, что дочь
говорит поучающим тоном, это мешало понимать.
— Отец Феодор
говорит: «Вся беда — от разума; дьявол разжёг его злой собакой, дразнит, и собака лает на всё зря». Может быть, это и правда, а — согласиться обидно. Тут есть
доктор, простой человек, весёлый, он иначе думает: разум — дитя, ему всё — игрушки, всё — забавно; он хочет доглядеть, как устроено и то, и это, и что внутри. Ну, конечно, ломает…
Приезжая летом на фабрику, кричала на мать, как на прислугу, с отцом
говорила сквозь зубы, целые дни читала книги, вечером уходила в город, к дяде, оттуда её приводил золотозубый
доктор Яковлев.
Положив бумагу в карман сюртука, застегнувшись на все пуговицы, Воропонов начал жаловаться на Алексея, Мирона,
доктора, на всех людей, которые, подзуживаемы евреями, одни — слепо, другие — своекорыстно, идут против царя; Артамонов старший слушал его жалобы почти с удовольствием, поддакивал, и только когда синие губы Воропонова начали злобно
говорить о Вере Поповой, он строго сказал...
Ему показалось также, что за эти дни в доме дяди стало ещё более крикливо и суетно. Золотозубый
доктор Яковлев, который никогда ни о ком, ни о чём не
говорил хорошо, а на всё смотрел издали, чужими глазами, посмеиваясь, стал ещё более заметен и как-то угрожающе шелестел газетами.
— Двусмысленно
говорите вы,
доктор, — заметил Мирон, поморщившись. — Этот ваш анархизм, скептицизм…
Мирон, слизнув улыбку с губ своих,
говорил доктору Яковлеву, который был особенно заметен в тяжёлые, неприятные дни...
— Ты воображаешь, что легко жить тайной любовницей? Сладкопевцева
говорит, что любовница, как резиновые галоши, — нужна, когда грязно, вот! У неё роман с вашим
доктором, и они это не скрывают, а ты меня прячешь, точно болячку, стыдишься, как будто я кривая или горбатая, а я — вовсе не урод…
Замолчали, прислушиваясь. Клим стоял у буфета, крепко вытирая руки платком. Лидия сидела неподвижно, упорно глядя на золотое копьецо свечи. Мелкие мысли одолевали Клима. «
Доктор говорил с Лидией почтительно, как с дамой. Это, конечно, потому, что Варавка играет в городе все более видную роль. Снова в городе начнут говорить о ней, как говорили о детском ее романе с Туробоевым. Неприятно, что Макарова уложили на мою постель. Лучше бы отвести его на чердак. И ему спокойней».
Неточные совпадения
— И знаете, Павел Иванович! — сказал Манилов, явя в лице своем выражение не только сладкое, но даже приторное, подобное той микстуре, которую ловкий светский
доктор засластил немилосердно, воображая ею обрадовать пациента. — Тогда чувствуешь какое-то, в некотором роде, духовное наслаждение… Вот как, например, теперь, когда случай мне доставил счастие, можно сказать образцовое,
говорить с вами и наслаждаться приятным вашим разговором…
Я думал о той молодой женщине с родинкой на щеке, про которую
говорил мне
доктор…
— Уверяю, заботы немного, только
говори бурду, какую хочешь, только подле сядь и
говори. К тому же ты
доктор, начни лечить от чего-нибудь. Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: «Зальюсь слезьми горючими…» Она настоящие любит, — ну, с песенки и началось; а ведь ты на фортепианах-то виртуоз, мэтр, Рубинштейн… Уверяю, не раскаешься!
Говорили про
доктора и про священника. Чиновник хотя и шепнул Раскольникову, что, кажется,
доктор теперь уже лишнее, но распорядился послать. Побежал сам Капернаумов.
— Неужели сам
доктор так
говорил? — спросила Авдотья Романовна, испугавшись.