Неточные совпадения
Конь. Бывает это. Иной раз пьяные люди лучше трезвых, храбрее. Никого не боится,
ну и себя не милует… У нас в роте унтер-офицер был, трезвый — подлиза, ябедник, драчун. А пьяный — плачет. Братцы, говорит, я тоже человек, плюньте, просит, мне в рожу. Некоторые — плевали.
Яков.
Ну, вот… а какое мне дело до этого?
Яков.
Ну, налейте мне немножко коньяку.
Михаил (разводит руками).
Ну, вот!
Михаил.
Ну, конечно. Все эти Чернышевские, Добролюбовы, Златовратские, Успенские… (Глядит на часы.) Долго же не идет Захар Иванович, ах!
Михаил. А я думаю иначе… и предлагаю вам вести себя со мной более прилично… да! (Синцов пристально смотрит на него.) Ну-с? Чего вы ждете?
Николай.
Ну, положим, это неплохо, хозяин дела — ты.
Конь. Стар я для цирка…
ну, а терпеть надо, когда есть нужно…
Михаил (быстро идет). Николай, на минутку!
Ну, завод закрыт. Но на всякий случай надо принять меры… Пошли телеграмму вице-губернатору: кратко сообщи положение дела и требуй солдат… Подпиши моим именем.
Полина.
Ну вот! Я всегда говорила тебе…
Надя. Взял ее за руку и — так грустно — сказал: «Такая вы красивая, образованная женщина, смотреть на вас приятно, а вы — ругаетесь. Разве мы вас обидели?» Он очень хорошо сказал, так… от души!
Ну, а другой, — он действительно… Он сказал: «Чего ты с ними говоришь? Разве они что-нибудь могут понять? Они — зверье!..» Это мы зверье — я и она! (Смеется.)
Надя. Ах,
ну что это! Если бы все было, как вы рассказываете… все умерли бы со скуки!
Генерал.
Ну, баста! Хорошенького понемножку. Молодой человек, вот, возьми себе и — ступай…
Греков (спокойно).
Ну, и что же?
Генерал (оглядываясь). Что такое? Шестьдесят один год…
Ну, и что же?
Захар (обиженно).
Ну, я молчу! Молчу! Вокруг меня создается непонятная мне атмосфера враждебности…
Клеопатра.
Ну, что… что, доктор?
Левшин. Зачем бояться? Мы ничего худого не сделали. Нас вот позвали сюда для охраны порядка, — мы пришли. Там народ, который разозлился, говорит: сожжем завод и все сожжем, одни угли останутся.
Ну, а мы против безобразия. Жечь ничего не надо… зачем жечь? Сами же мы строили, и отцы наши, и деды… и вдруг — жечь!
Левшин. Мы так думаем — что сработано, то свято. Труды людские ценить надо по справедливости, это так, а не жечь.
Ну, а народ темен — огонь любит. Обозлились. Покойничек строгонек был с нами, не тем будь помянут! Пистолетом махал… угрожал.
Генерал.
Ну, что же?.. Охраняете, а?
Николай. Да, был. Слушал речи…
ну, что ж из этого?
Захар.
Ну да… но я-то? Ведь я должен буду жить с рабочими! И если прольется их кровь… Наконец, они могли разбить весь завод!
Левшин (спокойно). Да я что говорю? Пожил, подумал,
ну и говорю…
Синцов. Не можете, значит?
Ну что ж…
Синцов.
Ну что ж! А если я уйду — это произведет скверное впечатление на рабочих.
Захар (быстро ходит).
Ну, да… отчасти так, конечно! Николай Васильевич говорит: не борьба классов, а борьба рас — белой и черной!.. Это, разумеется, грубо, это натяжка… но если подумать, что мы, культурные люди, мы создали науки, искусства и прочее… Равенство… физиологическое равенство… гм… Хорошо. Но сначала — будьте людьми, приобщитесь культуре… потом будем говорить о равенстве!..
Рябцов.
Ну, ладно… Я пойду теперь.
Бобоедов. Синцов… трогательно! А вокруг него — пролетарии всех стран?.. Так! Это радует душу… А милый человек здешний хозяин… очень! У нас о нем думали хуже. Свояченицу его я знаю — она играла в Воронеже… превосходная актриса, должен сказать. (Квач входит с террасы.)
Ну что, Квач?
Бобоедов. Да.
Ну и что же?
Бобоедов.
Ну, конечно, полиция всегда так! У арестованных нашли что-нибудь?
Бобоедов.
Ну, уж ты сам с ним справляйся. Иди! (Квач уходит.) Вот, знаете, птица этот Квач! С виду так себе и даже как будто глуп, а нюх — собачий!
Бобоедов. А, этот наш собеседник!
Ну, разумеется, мы его пристроим…
Клеопатра. Да, кажется, играла…
Ну, а что ваши обыски, нашли вы что-нибудь?
Татьяна (небрежно).
Ну, что там? Мы одни… никто нас не слышит. Ведь я имею право сказать вам и себе, что оба мы…
Генерал (угрюмо).
Ну, вот!.. Стоят все, как мокрые курицы.
Надя (подходит).
Ну, пришла…
ну, что?
Надя. Да вы не старшие!
Ну, какие вы старшие?.. Просто — старые вы!
Надя.
Ну, вот. И больше вы ничего не можете сказать!.. Ничего! Вы даже защищать себя не умеете… удивительные люди! Вы, право, все какие-то лишние, даже здесь, в вашем доме, — лишние!
Надя. Пришли к вам жандармы, солдаты, какие-то дурачки с усиками, распоряжаются, пьют чай, гремят саблями, звенят шпорами, хохочут… и хватают людей, кричат на них, грозят им, женщины плачут…
Ну, а вы? При чем тут вы? Вас куда-то затолкали в углы…
Надя.
Ну, какой там закон! Пустите… я вас прошу!
Бобоедов.
Ну, как же? Это все знают!.. Неуважение ко власти — вот и либерализм!.. А ведь я вас, мадам Луговая, видел в Воронеже… как же! Наслаждался вашей тонкой, удивительно тонкой игрой! Может быть, вы заметили, я всегда сидел рядом с креслом вице-губернатора? Я тогда был адъютантом при управлении.
Рябцов (сердито). Зачем руки связали? Развяжите…
ну!
Николай.
Ну, и молчать! (Рябцову.) Где револьвер, из которого ты стрелял?
Квач. Слушаю!
Ну, идем, малый!
Левшин.
Ну, это зачем же вам знать? Этого я не скажу. Уж я и позабыл, откуда они… Вы уж не беспокойте себя.
Яков. Хорош Ефимыч!.. Какие у него все понимающие, грустно-ласковые глаза. Он как бы говорит: «
Ну, зачем все это? Ушли бы вы в сторону… дали бы нам свободу… ушли бы!»
Захар.
Ну, конечно, меня могли бы избавить от этого удовольствия!.. Надя совсем взбесилась… Наговорила мне и Полине дерзостей, назвала Клеопатру щукой, а теперь валяется у меня на диване и ревет… Бог знает, что делается!..